Книга Ловелас. Том 8, страница 111 – Илья Взоров

— Сэр. Что подать на завтрак?

Я открыл рот, чтобы сказать «кофе», и понял, что кофе меня сегодня добьёт. Оно же тоже мочегонное.

— Уоллес, — сказал я. — Я вчера пробежал марафон.

— Я слышал, сэр.

Вот же дом. Двадцать минут.

— Тогда вы понимаете, что мне нужно.

— Полагаю, да, сэр. — Он убрал поднос под мышку. — Овсянка на молоке, с маслом и тёмным сахаром — она поднимет вас медленно и надолго, в отличие от тостов. Три яйца всмятку. Бекон — четыре ломтика, прожаренные, а не подсушенные, как вы любите. Половина грейпфрута. Стейк я подавать не стану, сэр, вы его сейчас не переварите, у вас на это нет сил. Апельсиновый сок — большой стакан, с мякотью. И черный чай, а не кофе.

* * *

Завтрак принесли через двенадцать минут, и я съел всё, включая то, чего не собирался. Овсянка легла как балласт в трюм. После второго яйца перестали дрожать руки. После бекона я впервые за утро подумал о чём-то, кроме собственного тела, — и первое, о чём я подумал, было: Аарон ждал меня в конторе к обеду.

Уоллес все-таки принёс не только чай, но и кофе, вышел. А Олсен снова развернул газету, поводил глазами по третьей полосе и присвистнул.

— «В субботу на арене „Олимпик“ — прочитал он заметку — демонстрация японского боевого искусства карате. Мастер Масутацу Ояма. Билеты от доллара двадцати».

— Тот самый? Основатель целой школы?

— Ага. И он уже тут был. — Олсен сложил газету вчетверо и отодвинул к сахарнице. — Прошлой весной прилетел в Лос-Анджелес, оттуда сразу в Чикаго, там у них была база. Объехал тридцать два штата за лето.

— Ты откуда знаешь?

— У меня приятель Кастер в Миннеаполисе. Ходил смотреть. — Хэнк налил себе ещё кофе и сел поудобнее — Кастер не из впечатлительных. Войну прошел, на Ивадзиме был.

Я отложил вилку.

— И что он видел.

— Ояме лет тридцать, может, тридцать два. Не гигант — фунтов сто девяносто, роста среднего. Плечи и шея, остальное человеческое. — Хэнк показал руками ширину плеч, вышло скромно. — Учился в Токио у двух стариков. Одного зовут Фунакоси, он вроде как привёз это дело с южных островов, с Окинавы. Второго — Ямагути, этого в Японии зовут Котом.

— Почему Котом?

— Кастер не знает. — Олсен постучал пальцем по краю стола. — После войны этот Ояма ушёл в горы. Один. На четырнадцать месяцев. Жил в шалаше, тренировался и колотил деревья.

— Макивару сделать не мог? Из соломы…

— Может и мог. Но на деревьях костяшки быстрее окаменевают.

— И что дальше?

— Дальше он спустился в долины и начал драться с быками.

Я отставил чашку.

— С кем?

— С быками, Кит. С настоящими. Выходит на бычка голыми руками, валит и ломает ему рог. В сорок девятом или пятидесятом японские газеты об этом писали. Не знаю, сколько там правды и сколько бычок был маленький, но история ходит.

За окном мексиканец с сеткой дошёл до дальнего угла бассейна и вытащил оттуда венок из бумажных цветов. Постоял, посмотрел на него и надел на шею напарнику. Напарник засмеялся.

— Про быков не надо, — сказал я. — Давай про людей.

— Про людей я тебе и веду. — Олсен подался вперёд. — За тот год он тут в Штатах провёл три матча с профессиональными борцами. Не показуху, не «ты падаешь на третьей минуте». Три настоящих. В Шарлотте, в Северной Каролине, вышел против какого-то Беккера, борцовская туша фунтов на двести шестьдесят. В Де-Мойне — против полицейского, который считался у них в участке главным силачом. В Миннеаполисе как раз мой приятель и смотрел, там был боксёр.