Книга Венецианский роман, страница 3 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— No, no,– говорит он извиняющимся тоном, – no cappuccino, please, ningún vino^[6].

Они выходят на улицу, на ветер, но на площади нет ни одного автобуса. Тогда все бросаются к лагуне, которая начинается в нескольких метрах слева и исчезает вдали за горизонтом. Четыре или пять стройных катерков с флажком на корме, причаленные к маленькой пристани, покачиваются на волнах вместе с чайками.

— Такси? – спрашивает один из водителей. – Venedig, Taxi? Taxi, Venise?^[7] – повторяет он, показывая на далекую точку, где-то вдали за водным простором.

Туристы гида-«крестьянина», стоявшие ближе к воде, с криками и смехом уже погрузились на пузатый кораблик с кабиной.

Двадцать восемь туристов мистера Сильверы смотрят на него с укором: а как же мы?

— No boat,– решительно говорит он, – no boat, ningún barco, sorry^[8].

Тариф компании «Империал турс», объясняет он, не включает трансфер в Венецию морем, через лагуну. Компания предоставляет замечательный итальянский автобус, a fine Italian coach, ярко-красного цвета, и он проедет по знаменитому мосту.

— A famous bridge?^[9] – утешаются двадцать восемь.

Да, самый длинный мост в Европе, привычно лжет мистер Сильвера и направляет группу в обратную сторону, в сторону земли. А сам задерживается на несколько минут – проследить, чтобы багаж погрузили на моторную баржу кооператива носильщиков и отправили по правильному адресу.

Вот он стоит на пристани один и смотрит на лагуну, как надменный вельможа или как кондотьер, который наконец захватил гавань; а может быть, как тот, кто прощается с ней, кто потерял ее навсегда?

Одно из водных такси отрывается от берега, описывает по воде элегантную параболу и под крики чаек устремляется к Венеции. Рядом с кормовым флажком мистер Сильвера видит в последний раз итальянку с рейса Z114, то есть меня.

— Аа… – бормочет мистер Сильвера.

И он не отвечает на мой прощальный жест, не поднимает руку, а его плащ, хлопая, развевается на холодном ноябрьском ветру, как изношенное, посеревшее знамя.

Вот так я встретилась с ним, так я увидела его в первый и, как я думала, в последний раз.

Тогда я не придала никакого значения тому, что мистер Сильвера работал гидом, можно сказать, массовиком-затейником, который сопровождает и развлекает тургруппы (бог знает, как это правильно называется). Я заметила, впрочем, с первого взгляда (в силу профессионального навыка), что он выделяется среди толпы пассажиров: профиль – как на античной монете. Впрочем, это не вызвало у меня особого любопытства, и даже не возник вопрос, что же может связывать его с такими заурядными людьми, которые без конца теребили его: «Мистер Сильвера, мистер Сильвера!» Я просто поместила его в свой воображаемый аукционный каталог: «необычный, немного таинственный пассажир»; и переключилась на собственные дела.

Сейчас, конечно, я не могу угадать, какое впечатление он произвел бы на меня, если бы я рассматривала его с точки зрения его профессии, которая подходит скорее бедным студентам, ищущим заработок на время летних каникул (сын Розы или дочь моей кузины Макки в течение нескольких лет подрабатывали экскурсоводами), но чтобы немолодой уже человек занимался этим в ноябре, да еще с туристами такого уровня… Это не могло вызвать ничего, кроме жалости. И, вероятно, синьор Сильвера исчез бы из моей памяти навсегда – с промелькнувшей мыслью типа «Смотри-ка, за какую работу вынужден браться этот бедняга с седыми висками»; или, может быть, если учесть его фамилию, «Подумать только, до какой крайности дошел этот бедный еврей-сефард: чтобы как-то выжить, он должен заниматься таким делом». Неудачник, чуть ли не умирающий от голода, одним словом, bum, бомж, – бездомный бродяга. И при таком первом впечатлении у человека почти нет шансов снова подняться в моем мнении. Следовательно, потом все могло бы пойти совсем по-другому или даже вообще никак не пойти.