Книга Венецианский роман, страница 14 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Теперь все снова отправляются в путь по все более узким улочкам и переулкам, известным, по-видимому, только мистеру Сильвере. И когда мимо большой полуразрушенной церкви они выходят прямо к черному Кондотьеру на коне, они даже не замечают, что пошел дождь.

«Торговля антиквариатом процветает на банкротствах, страданиях и смертях», – торжественно объявила мне однажды старуха Мандельбаум своим хриплым голосом, когда мы сидели в ее знаменитой квартире на Авенида Кинтана в Буэнос-Айресе.

Но Кьяре не довелось пить чай со старой Мандельбаум. Кьяра не видела, как она курит свои черные сигары – черные, как ее немногие оставшиеся зубы, – и поэтому отказывается признать, что мы на самом деле настоящие стервятники: набрасываемся на добычу с жадностью голодных шакалов. Кьяра же называет меня циником до мозга костей и настаивает на своей миссионерской роли, примеряя тогу благородного судьи-опекуна – как будто картины коллекций, которые мы рассеиваем по свету, – это негритята или детишки-азиаты, спасаемые нами от голодной смерти. Но разве мы отдаем наши приобретения только в хорошо оборудованные музеи, профессиональным и порядочным галерейщикам или коллекционерам с незапятнанной репутацией, а не просто людям, которые думают лишь о выгоде?

Сейчас Кьяра была преисполнена сострадания: какое разочарование ждет владелицу этих ничего не стоящих картин, веками сохранявшихся с такой любовью!

— Хорошо, что она почти выжила из ума, – сказала Кьяра. – Она поручит все внукам и постепенно смирится с тем, сколько они сумеют за них выколотить.

Но мне совсем не показалось, что старая синьора выжила из ума.

— А у меня впечатление, что именно она принимает все решения, – возразила я.

— Все равно она бедняжка. Ведь она думает, что владеет чем-то ценным. И так всегда с семейными коллекциями: от поколения к поколению голова кружится все больше, и люди начинают воображать, что их мансарда наполнена Тицианами и Веронезе… Мне так грустно, когда приходится объяснять им, что их драгоценный Лотто или Пальма Веккьо – это всего лишь копия, и к тому же дурная, сделанная два века спустя. От этого мне прямо-таки плохо делается.

Кьяра – чудесный человек и прекрасный сотрудник, она активно добывает нужную информацию, но живет она – как бы поточнее выразиться – эмоциями, написанными двумя веками позже оригинала. Все ее восторги, негодования, восхищения отдают второсортной мазней, даже «великая страсть», которая подвигла ее на переезд в Венецию, никогда не казалась мне подлинной, не была оригиналом на сто процентов.

Кьяра встретила, уж не знаю где, молодого немецкого художника – нео- или пост- какого-то-иста, этого своего Уве. Она бросила мужа и маленьких детей, приехала сюда с надеждой купить дом на одном из островков лагуны, но ничего не нашла и сейчас живет в глубине острова Джудекка на третьем этаже с художником, работы которого не продаются; он не выставляется, не стремится стать кем-то и, как мне кажется, вообще больше не пишет картин. Содержит его она, добытчик – она, и она же еще подрабатывает, работая на меня. В Венеции проживают сотни, даже тысячи подобных пар: датские скульпторы, английские композиторы, голландские фотографы, мексиканские поэтессы, гватемальские романисты находят себе партнера по искусству и по любви, которого они содержат или который содержит их. Все они якобы бросили «всё» (что обычно означает «ничего»), чтобы жить в городе их мечты, самом романтичном на свете; и они не забывают об этом ни на минуту, наслаждаются им, как туристы, до последнего цента: ведь они дорого заплатили, чтобы жить здесь, и, разумеется, Венеция должна одарить их идеями, вдохновением, экзальтацией и сублимацией разного уровня.