Книга Венецианский роман, страница 131 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

А вот чего ты абсолютно не можешь сделать, так это войти в смежный салон и открыть дверь в другую спальню.

Но все же приходится встать, накинуть плащ, медленно пройти все коридоры, мимо каждой двери, мимо всех номеров, проскользнуть в лифт, спуститься в безлюдный холл, выйти на улицу. А теперь надо идти автоматическим шагом мимо кошек, решеток, подъездов; пересекая мостики, пройти все арки площади Сан-Марко, вдоль всего Дворца дожей и оказаться в изгибе набережной Скьявони.

От фонаря до фонаря ты идешь к концу набережной, вдыхая уже морской воздух, считая похоронные гондолы, покрытые брезентом, считая пришвартованные пузатые буксиры, спящих чаек, гостиницы, рестораны, качающиеся понтоны, где последние вапоретто высаживали пассажиров и забирали новых. Идешь мимо югославского катера, пришвартованного у набережной Мартири, потом мимо небольшого серого военного корабля, охраняемого ходившим туда-сюда вооруженным часовым, и так дойдешь до садов Джардини, до того места, откуда, должно быть, снялась с якоря «Царица Ионического моря» – без одного пассажира. И там ты садишься и ждешь, глядя вниз направо, на Пунта-делла-Догана, где кончается канал Джудекка.

Ты едва замечаешь прохожих, замедляющих шаг из любопытства или по другой причине, трех молодых людей, у которых, похоже, сомнительные намерения (но, взглянув на тебя, они удаляются), кривоногую бродячую собаку, нюхающую воздух. Тебя почти ослепляет третья или четвертая вспышка зажигалки, четыре раза, и когда ты снова смотришь на Пунта-делла-Догана, на какое-то мгновенье ничего не видно, а мгновенье спустя снова различаешь – или думаешь, что различаешь, а потом уже точно различаешь – силуэт черного с желтыми полосами судна, которое в одиннадцать двадцать пять проплывает мимо Венеции, мимо садов Джардини (и даже слышишь глухой шум мотора), а потом его огни исчезают за островом Святой Елены.

Ты могла бы заплакать, но нет; ты сильнее сжимаешь в кулаке фальшивую монету и не плачешь.

Стоя на палубе «Мари-Жанны», мистер Сильвера видит, как мимо него проплывает Венеция, вырисовываются сады Джардини, и на какой-то момент в его перегруженной и запутанной, как лабиринт, памяти появляется «Приют Господа нашего Иисуса Христа» – темные холодные помещения для паломников и нищих, где ему пришлось провести ночь, бог знает под каким именем и бог знает в каком году.

Этот приют находился как раз там, позади садов Джардини, рядом с болотом, теперь осушенным; мистер Сильвера помнит довольно точно солому, единственную лампадку, запах тел, голос (но не слова) лежащего рядом грека – с той же галеры, откуда сошел на берег и он. Перед ним возникают, а потом исчезают образы и других кораблей: английский парусник, потерявший мачты, шеренга византийских трирем, а на нее накладывается вереница товарных вагонов. Проплывают и исчезают бурдюк с вином, ржавый шлем, караван верблюдов, дымовые трубы, грузовик «додж», рынок где-то на Украине. Он видит настойчивый взгляд, очень яркие глаза индийской проститутки; ее цветную шаль, длинные звенящие бусы и задорные пуговицы на красных мягких сапожках.

Он ищет в темных уголках своей памяти более светлое место, чтобы поместить туда свой последний сувенир: две крошечные туфельки из дерева и парчи, на высокой подошве; именно такие туфельки надевали венецианские дамы, выходя на улицу.