Книга Венецианский роман, страница 100 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— Ну, что вы хотите, синьора, стареем…

Синьора долго смотрит на дождь за окном и не отвечает, потом начинает медленно и рассеянно ходить по комнате, как будто не знает, что ей делать. Молчание затягивается и становится тягостным.

— Синьора, вы читали эту позорную историю? Бедных югославских детей покупают и продают, как каких-нибудь крыс! – говорит Чезарино, постукивая пальцем по газете, лежащей у него на коленях.

Но этот сюжет, который при нормальных обстоятельствах вызвал бы у нее желание организовать международную кампанию по защите детей, оставляет ее сегодня совершенно равнодушной.

— Да, позор, – единственное, что она сказала.

И снова молчание, все более и более тягостное. Явно под ним что-то скрывается. А может быть, это?..

Чезарино глотает слюну, он встревожен. А вдруг это ее смущение касается его? Может быть, ей просто недостает мужества, чтобы сказать ему что-то очень неприятное? Например, что она хочет, чтобы он выздоравливал на ее летней вилле, где как раз в это время надо проверять портьеры и чистить хрупкие люстры… Это было бы оскорбительной (после сорока лет службы) и неоправданной предосторожностью, так как он, кроме щиколотки, в прекрасной форме, чувствует себя вполне хорошо, уж лучше, чем Альвизе, дворецкий синьора Раймондо, который наполовину глухой и без конца говорит о своей эмфиземе. Он чувствует себя даже лучше, чем Оресте Нава, который непрерывно жалуется на свой шестой или седьмой позвонок.

Но, несмотря на отличный слух, он не слышит легкие шаги синьоры, которая подошла к нему сзади и внезапно кладет ему руку на плечо.

— Ах, дорогой Чезарино… – вздыхает она.

Чезарино выпрямляет, насколько это возможно, плечи, ожидает удар и готовится к отпору.

Но синьора обходит кресло, останавливается перед ним и смотрит на него с совершенно отсутствующим видом.

— Ну, будьте осторожны, пожалуйста, – говорит она рассеянно.

И уходит, думая бог знает о чем.

Надо будет провести расследование и выяснить, как на самом деле прошел вчерашний ужин, что там произошло. А пока на всякий случай Чезарино встает, опираясь на костыль, и, хромая, идет в ванную комнату к бритве и мылу: хватит строить из себя несчастного больного, пора возвращаться в строй.

Я не помню, Раймондо ли первый сказал, что Давид вовсе не шутил, когда говорил о пирамидах, или я сама догадалась. Сейчас, когда я «знаю все», то, что было до, и то, что было после, сливается в моем сознании, как две стороны истертой монеты, которую я верчу в руках. И когда я смотрю на единственный сувенир, привезенный из Венеции (ключ из гостиницы, но не из моей и не из пансиона «Марин»), то себя спрашиваю: что именно я поняла тогда, а что – нет. Конечно, речь ни в коем случае не идет о подлинной личности мистера Сильверы и его занятиях, хотя двух слов было достаточно, чтобы догадаться. Взять хотя бы настоящую причину нашей экскурсии в Кьоджу. Или какая была связь между Налоговым управлением, секретом пирамид и Шекспиром. И что рабби Шмельке нисколько не ошибся, а, наоборот, все угадал.

Я просто хочу сказать, что не способна представить точный отчет о допросе «третьей степени» в то утро – отчет, под которым могли бы подписаться агенты ЦРУ или КГБ. Относительно некоторых из моих ответов на вопросы Раймондо я не уверена: может быть, сам Раймондо меня на них навел, а другие могли возникнуть из более поздних размышлений. Ну, как бы там ни было, вот отрывки из этого протокола.