Книга Смертельная глубина, страница 30 – Уилл Дин

Майк трет глаза костяшками пальцев.

— Ребята, – говорит Халвор, вернувшийся на пункт управления. – Ответ получен. Нам придется оставить Джавада на месте на некоторое время. Не накрывайте его ничем и ничего не трогайте. Я начну декомпрессию. Через четыре дня вы выйдете. Мне жаль, что все так сложилось.

На наших лицах – сложные, меняющиеся, но не смешивающиеся эмоции. Нефть и вода. Две субстанции нашей жизни. Я оглядываюсь. Облегчение, что скоро мы выйдем. Четыре дня. И тревожность, что нам не заплатят. Я знаю, звучит бессердечно, но мы и правда об этом думаем. Это неотъемлемая часть происходящего. Обычно нам платят подневно за каждый день «в баке». Всем нужно оплатить счета, отдать алименты, рассчитаться с карточными долгами, выплатить микрозаймы компаниям, которых не волнуют оправдания, даже такие. Я оглядываюсь. Есть и другие, менее заметные эмоции. Счастье, что скоро все увидятся с родными, и отвращение от того, что в такой момент есть место радости. Размышления, грусть, ужас, вина.

Полный набор.

Неужели он был чем-то болен, а медкомиссия пропустила? Врожденный порок сердца или закупорка мозга? Такое может случиться с каждым из нас. Ученые до сих пор не до конца понимают, как изменение давления влияет на физиологию человека.

Гонсалес возникает в иллюминаторе размером с кулак.

— Вы сделали все как положено, насколько я могу судить.

Я хмурюсь. Насколько я могу судить? Что она пытается сказать?

— Я с вами, – говорит она. Но это не так. Совсем не так. – Кому-нибудь что-нибудь нужно? Легкое успокоительное? Если да, просто дайте мне знать.

Мы этого не делаем.

Я помню, как была в барокамере много лет назад, в начале карьеры, с парнем по кличке Большой Джим. Он был ростом с Андре, не женатый, без детей. Он был невероятно близок со своими родителями-ирландцами, которые переехали в Портсмут, и постоянно баловал их крупными суммами. Пока однажды, во время работ на норвежском трубопроводе, наш суперинтендант не сказал ему, что его мать погибла во время схода поезда с путей. Большой Джим был самым надежным человеком на глубине из тех, кого я знала, спокойным и собранным, как Спок, опытным, как Джамбо. Но эти новости выбили его из колеи. Он потребовал ускоренной декомпрессии, но ему не пошли навстречу. Он не смог поговорить с отцом по телефону, потому что из-за гелиевого голоса тот бы его не понял. Ему ничего не угрожало, но в тот момент он потерял контроль над своей психикой. Я тогда еще не прошла обучение на медика, но остальные трое водолазов в нашей барокамере имели сертификаты. Один из них против воли Джима дал тому успокоительное, и до конца декомпрессии тот оставался в ступоре. Больно было видеть, как он стонет на своей койке, бормочет и плачет.

Иногда нам приходится действовать немыслимым образом – или, как минимум, не слишком адекватным, как решил бы любой, незнакомый с нашей профессией.

— Он был в форме, – говорит Андре. – Молодой парень. Выглядел уж точно спортивнее меня. Мог подтягиваться без счета.

В обычной ситуации все бы переругивались и подшучивали друг над другом. Как на стройплощадке.

Но не сегодня.

Я смотрю на наши разоренные постели.

Он лежит среди простыней и упаковок от шприцев. Кожа у него темно-красная. Возможно, это из-за давления – или из-за того заболевания, которое его убило.