Книга Familia. Две женщины, две правды, одна тайна, страница 77 – Лорен Э. Рико

Но сейчас, когда двойные двери в задней части зала распахиваются, я потрясенно ахаю, как и все остальные, собравшиеся здесь. Мое холодное уставшее сердце не может не растаять и не наполниться любовью к той, которая когда-то была маленькой девочкой, посапывавшей у меня на руках. Оливия была первым младенцем, которого я смогла заставить себя взять на руки после Марианы, – ее головка была покрыта растрепанными мягкими как пух черными волосиками, и от нее пахло тальком. В те сладкие минуты я была точно так же заворожена ею, как и сейчас, когда она плывет по залу.

Это все равно что увидеть что-то волшебное – неземное создание, словно свитое из сахарной ваты и осенних паутинок и щедро посыпанное волшебной пыльцой. Аквамариновые блестки на ее платье мерцают, как небо, полное звезд. Длинные волосы Оливии ниспадают на спину каскадом шелковистых кудрей.

— О боже, – благоговейно шепчет Гэбби, когда весь зал взрывается аплодисментами. – Она просто… умопомрачительна!

Мы все завороженно наблюдаем, как Оливия занимает свой трон. Моя тетя осторожно снимает с головы своей младшей дочери простой венок из белых цветков и заменяет его затейливой, филигранно сработанной тиарой из кристаллов.

Теперь в глазах Бога и нас, людей, она принцесса.

Затем ей дарят la última muñeca – последнюю куклу, – специально изготовленную таким образом, чтобы она походила на хозяйку вплоть до аквамаринового платья и длинных темных кудрей. Накануне своей свадьбы Оливия подарит эту куклу одной из маленьких девочек, которые сегодня вечером присутствуют здесь.

Самый знаменательный момент наступает, когда тетя Ана-Мария протягивает дяде Томасу прозрачную коробку, после чего тот встает перед дочерью на колени, дрожащими руками снимает с ее ног балетки и заменяет их на туфли на высоких каблуках.

Теперь она вступила во взрослую жизнь.

Заиграл медленный вальс, и Оливия шагает в раскрытые объятия своего отца. Она прижимается щекой к его плечу и потому не может видеть выражения его лица – горько-сладкое сочетание сожаления и гордости. Дядя Томас крепко обнимает ее и прижимает к себе, как будто хочет хотя бы ненадолго удержать свою малышку рядом с собой. Но, разумеется, теперь для этого уже слишком поздно. Оливия-ребенок исчезла задолго до того, как возник этот понарошечный сказочный мирок.

— Детка, что с тобой? – шепчет мне на ухо Матео. На его лице написана тревога.

И только теперь до меня доходит, что я плачу, – и мне совсем не нравится делать это на людях. Я киваю и хватаю со стола льняную салфетку, чтобы вытереть слезы с лица.

— Я просто… я так рада за нее, – лгу я, изогнув губы в подобии улыбки.

Но, видимо, получается у меня не слишком убедительно, потому что Матео обвивает рукой мою талию и притягивает к себе. Я делаю долгий медленный вдох, мысленно приказывая себе не сорваться.

Именно из-за этого – из-за вот этого – я и ненавижу Бога. Именно поэтому моей ноги никогда больше не будет в церкви. Именно потому я не молюсь и не становлюсь перед иконами на колени.

Пытаюсь сморгнуть злые слезы, скапливающиеся за моими ресницами. Я никогда не хотела такого для себя, так как же я могу завидовать?

Быть может, все из-за того, что мое собственное превращение в женщину было совсем не таким, чтобы радоваться этому, хранить в памяти или запечатлевать для потомков. Быть может, если бы мне был дарован шанс прожить это время снова, все было бы иначе. Мне бы не понадобилась многолюдная шикарная вечеринка – а только возможность избежать того невыносимо одинокого, мучительного и тяжкого пути, которым стала моя жизнь.