Книга Юркины бумеранги, страница 44 – Тамара Михеева

— Курточку, Лиза, курточку! — понеслось вслед.

— Потом, бабушка, потом!

И Елизавета с друзьями уже неслась вниз по ступенькам.

— Что, Петька, опять баталии? — участливо спросил Генка.

— A-а, ерунда! — отмахнулась она. — Держи корабли. А где Лёшка?

— Придет к камню. Бежим, Петь. Олежка ждать будет. А еще за Ленкой.

И они побежали.

Все друзья звали Елизавету Петушкову Петькой, и это сильно сердило ее дедушку.

— Разве я виновата, что у меня фамилия такая? — обижалась на деда Петька. — «Петя, Петя, Петушок, маслена головка…»

— Ну, Лизок, у меня такая же фамилия, однако и речи быть не может, чтобы мои друзья дразнились…

— Тебе повезло больше, — парировала Петька.

— У нее вообще не друзья, а охламоны, — сказать такое может, конечно, только дядюшка Иван.

— На себя посмотри, — огрызалась Петька, — и вообще, это мое дело, как меня зовут!

— Действительно, — вставлял папа, — оставьте ее в покое, пусть как хочет, так и называется.

Петька озирала всех победным взглядом.

— Но позвольте, — и дедушка снимал очки в роговой оправе, — Петя — это мужское имя. Петр — с древнегреческого переводится как «скала, утес, каменная глыба». Лизок, что общего у тебя и глыбы?

— Фамилия, — мрачно заявляла Петька.

А Ирина неизменно ехидничала:

— Это папа виноват: слишком мальчика хотел. Вот вам и пожалуйста — ни то ни сё.

После этого Петька бросала на сестру полный презрения взгляд и уходила к себе в комнату, громко хлопнув дверью.

— Зачем ты так… — укоризненно говорила мама.

— Да ну ее, пошутить нельзя. Психует по каждому поводу.

— Возраст такой, — философски отвечал папа и шел ставить примирительный чай.

Впрочем, Петька обижалась на сестру не всерьез. Это она так, для профилактики. И вообще жила со всеми домашними относительно мирно. Домашних было много. Во-первых, мама с папой и две Петькины сестры: старшая — Ирина, мечтающая поскорее выйти замуж и уехать из «этого зоопарка» («Курятника», — невозмутимо поправлял Иван. «Петушатника!» — хихикала Петька), и младшая — семилетняя Галинка.

Бабушка недаром называет их квартиру «двадцать два угла, тридцать три перегородки». Это потому, что Петушковых много, а комнат в квартире мало. Зато они большие, и потолки высокие. Вот папа с мамой и придумали делить комнаты на две. Так у дедушки, папиного папы, появился кабинетик — ему отгородили кусочек детской. Кабинетик такой маленький, что туда помещается только узкая кровать, книжный шкаф и письменный стол. Но дедушка говорит, что ему больше ничего и не надо. В кабинетике всегда было сумрачно от столетнего тополя, который рос под окном.

Дедушка был еще не очень старый, но очень седой, высокий и сутулый, носил старинные очки в роговой оправе и смеялся заразительным смехом. Он часто рассказывал Петьке разные истории из своей жизни и про маленького папу и, кажется, любил свою среднюю внучку больше других.

— Видишь ли, Лизок, в тебе особенно видна петушковская порода. Это хорошо! Право, это очень хорошо, даже замечательно!

Еще с ними жила мамина мама. Подвижная, невысокая, везде успевающая и всезнающая. Раньше она жила в большом южном городе и работала в театре ведущей актрисой, а потом преподавала в театральном училище. В конце концов бабушке «надоела суета сует», и она приехала в этот маленький городок к своей единственной дочери. Но бабушка до сих пор осталась такой — ведущей. У нее была модная стрижка, громкий голос, а в ушах — крупные сапфировые серьги. Еще она курила трубку, и за это во дворе ее прозвали Капитаншей.