Книга Уна, страница 28 – Тамара Михеева

Посреди Патанги высилась скала.

— Смотри, Уна, там, под этой скалой, добывают драгоценные камни. Раньше, до войны, Патанга была одной из самых богатых стран. Они торговали с Империей и продавали камни и ювелирные украшения невиданной красоты, а еще были искусными садовниками.

— А теперь?

— Теперь… теперь это унылый бедный остров, такой же, как и все. Ничего не осталось от их былого величия и богатства, все уничтожила война.

Я не знала, что такое война, не понимала, о чем говорит Ралус. Но почувствовала тоску и ненависть Патанги, как только моя нога коснулась этой земли. Мне захотелось обратно к Лите, к Элоис и даже к Хранителю холмов. Я задохнусь здесь! Птица с криком сорвалась с борта лодки и поднялась в небо.

— Она вернется, – успокоил меня Ралус. – Пойдем, Уна, тебя ждут.

Я не сразу смогла сделать первый шаг. Меня ведь раньше никто никогда не ждал. Совсем никто и нигде.

— Ну, давай же, Уна. Здесь твой дом.

Это был тихий дом. Дом, в котором ждут, но уже не верят, что дождутся.

Женщина и две девочки вышли мне навстречу. У всех них были светлые волосы и голубые, льдистые глаза. Я уже видела себя в зеркале, я знала, что глаза у меня точно такие же. Они не улыбались. Они смотрели на меня, будто я призрак. А потом женщина заплакала. Она без слов потянулась ко мне, прижала к себе так, что мне стало трудно дышать, и плакала куда-то мне в макушку. Мои руки висели вдоль тела и чувствовались очень тяжелыми. Я увидела Птицу, которая опустилась на забор и смотрела на нас. Мне стало страшно, но потом я услышала в рыдании женщины главное: она плакала не обо мне. Она плакала о своей сестре, которая лежала с камнем на шее на дне морском. Плакала, потому что я похожа на нее, потому что я – ее продолжение. Потому что она не знала обо мне, а теперь узнала и может плакать на мою макушку. Несколько раз она отодвигала меня от себя, вглядывалась в мое лицо, а потом снова к себе прижимала. Наконец одна из девочек сказала:

— Мама, хватит, ты ее напугаешь.

Голос у нее был звонкий и какой-то летящий. Птица ответила ей, как подруге, что нет, мне уже не страшно, и вообще я смелая, вы еще узнаете. Женщина вытерла глаза, посмотрела на Ралуса и сказала мне:

— Меня зовут Книта. Ты можешь звать меня по имени или тетей, как хочешь. Ну а это вот Сольта, а это Ида, твои сестрички.

— У тебя только две дочки? – спросила я, запоминая, что Сольта – это та, у которой летящий голос, а другая, помладше, поулыбчивее, – Ида.

У женщины от моего вопроса задрожали губы, и Сольта поспешно обняла ее.

— У меня еще есть сын. Только вот…

Она не договорила и пошла в дом.

— Наш брат и папа пропали, – сказала Сольта. – Мы не знаем, где они и что случилось. Не спрашивай об этом маму, она очень… Не спрашивай, и все.

Мне захотелось узнать, не вместе ли с Мией они пропали, но потом я вспомнила, как мы долго плыли от Хотталара до Патанги, и поняла, что все надо мной только посмеются. Я посмотрела на Ралуса, но он стоял молчаливый и грустный, как камень-валун.

Мы зашли в дом. Он был одноэтажный, длинный, многокомнатный. На окнах висели занавески солнечного цвета, и от них все было будто бы озарено светом, хотя зима уже вовсю развалилась на Патанге и солнце пряталось за серыми пухлыми облаками. Пол был очень холодный, и Книта, заметив, что я поджимаю то одну, то другую ногу, принесла мне мягкие войлочные сапожки.