Книга Вторичка, страница 157 – Эра Думер

— Прости, ты красивый, – надулась ассистентка. – Я бы с вами обоими отправилась домой, да только дом твой здесь.

— Кощей, – сказал мне, уже слышащему все издалека, Двуликий. – Проснись и пой! Клали на вас, отбросов-советников, с прибоем. Вы – не более, чем мусор, отходы былой цивилизации. Так что воспользуйся кинжалом, как только наскучит жрать вулканический песок и «любить себя» днями напролет, – Янус изобразил под животом недвусмысленный жест. – Бывай, советник!

— Вернись.

Черная фигура с золотыми кудрями, как у падшего ангела, растворялась на горизонте в экскорте двух белых дев. Я сорвался, но ударился в невидимую стену: ощупал энергетическую грань и заколотил в нее кулаками:

— Не оставляй меня одного! Мне не выбраться!

Я бился в силовое поле, кричал в изнеможении – как же был напуган! Никто не придет за одиноким предателем родины – шаблон, игрушка, которая никому не нужна, все, кто знал меня, обратились в марионеток, а единственный, кто мог бы забрать меня на Инитий, в Креацию, и прекратить мытарства одиночества, предал меня. Аист, кормящий ай-хе змеенышей на спине шинели, которую накинули Двуликому на плечи женщины, измельчал и, как мне показалось, насмехался вместе с чешуйчатыми отродьями над кригеллонским воякой.

Напоследок Янус обернулся: я не смог разглядеть, были ли его очи поглощены синью атомного раскола или затянуты пеплом ночи перед боем, но посмотрел жестоко и был таков – вспышка… Канат спасения оказался перерублен.

Я упал на колени. Эвакуируйте меня. Мне страшно. Я вонзил пальцы в волосы и сгорбился. Я брошен всеми. Никто не придет за мной. Это все из-за разбитого зеркала. Плохая примета.

Плохая примета. Плохая примета. Плохая примета. Плохая примета. Плохая примета. Плохая примета…

Глава IV. Первый этаж

На рабочий стол с грохотом упали три папки. Плотные настолько, что рвались завязки. Они были набиты бумагами: документы на жухлой целлюлозе, набранные на печатной машинке, на белоснежной – из принтера, написанные вручную тексты на пергаменте, бересте, папирусе, записки, вырванные из блокнотов, тетрадные листы и фотографии наскальной живописи. Я закашлялась от пыли, поморщила нос и потянула завязку папки, подписанную черным маркером как «№48535404800000-9». Перебрала исколотыми скобами пальцами бумаги, как учили еще на первом круге. На выброс. Я подвинула ногой в черных туфлях с красной подбойкой корзину и ссыпала содержимое туда.

Ян, сидевший на складном стуле в желтом круге света, оторвался от изучения рукописи, одной рукой ослабил черный галстук на черной рубашке, а второй смял бумагу и швырнул за спину – папье-маше отлетело к горе из предыдущих. Время прекратилось со Вторым этажом, вместе с Дианой и мамой, о которых я не могла думать без рези в сердце, поэтому мы проводили уборку в архиве «вторички» с чистильщиком Агентства Иномирной Недвижимости.

Мои движения дерганы, резки; изнутри распирало, но не могла злиться на бога по-настоящему. Я хотела отхлестать Яна по лицу, но вместо этого надела «лабутены», как у Консьержа Седьмого этажа. Вместо скандала – приталенную юбку-карандаш. Аквамариновую фантазию, в которой дрейфую на волнах его глаз, заменила на коралловую, как волосы АИНовской медички, шелковую блузу.

«Уйду сама, – подумала я, следя за двумя пальцами с единицей и ключом, которые бог смочил языком, прежде чем перелистнуть страницу. – Отомщу по-своему, как умею, уйду по-английски, не оставив записки, но для начала вытру ноги о придверный коврик».