Книга Поцелуй Снегурушки, страница 83 – Мария Тиамат

— Милица сказала, что ты ее проклясть хотела.

— Не ты ли меня жалела, когда эта мелочь пакостила? – вспыхнув, с обидой вскинулась Аксинья. – А стоило разок припугнуть, так ты сразу на ее сторону встала?

Ежена понуро пожала плечами.

— Слова-то уж больно страшные. Проклятье… Ты и правда способна теперь на такое?

«Да?! А как, по-твоему, еще с нею справиться?! Никто меня не защищал, я одна, как семя в бурьяне, росла! Да и пусть бы прокляла, у ней одной материнской любви столько, что любое проклятье с горошину покажется!» – хотела было крикнуть Аксинья, но осеклась.

Уже оттолкнула от нее подруг невидимая преграда, через которую те не находили сил переступить. «А и ладно!» – она с досадой махнула про себя рукой. В конце концов, Аксинья так и не призналась Ежене, через что ей пришлось пройти из-за Сыгнея. Не пропадет одна и теперь. Да и ничто уже не будет прежним с тех пор, как она накликала суженого Феодоре. Незачем цепляться за угасшее прошлое, пусть оно и было хорошим. Лучше отпустить, похоронить под ворохом новых забот, чтобы не причиняло боли.

— Так поможешь? – робко напомнила Ежена в затянувшемся молчании.

— Да уж не откажу. Но ты ведь понимаешь, что не задаром я это делаю? – резче, чем ей самой того хотелось, спросила Аксинья. – Василь вон медом нашу семью потчует.

Ежена чуть вздрогнула; в ее глазах промелькнуло изумление, которое, впрочем, тут же сменила услужливость. Порывшись в поясной сумке, она достала собственный плетеный из бисера накосник, которым Аксинья прежде восхищалась.

— Вот, возьми на память, – она виновато протянула украшение, извиняясь и за свой страх, и за жестокие слова.

Аксинья невольно охнула. Каждый вышитый платок или рубаха – свидетельство трудолюбия девицы, по которому будет оценивать ее семья жениха. Обмен рукоделием не поощрялся: каждая невеста должна была честно доказать, на что горазда. Но даже если Аксинья будет хранить накосник лишь как память, Ежена добровольно лишала себя части драгоценного приданого.

Злость испарилась. Аксинья устало опустилась на один из камней и вперила в подругу долгий взгляд, прислушиваясь, что подсказывает чужое наитие. Неустанное присутствие шепота на задворках мыслей нередко пугало ее, мучило. Покрываясь холодным потом, Аксинья пыталась заставить голос замолчать и вместе с тем никогда не находила мужества прогнать его окончательно.

— Чтобы судьбу твою узнать, отыщи мне семь речных голышей^[36], разных как по размеру, так и по цвету, – холодно, как пощечину, вынесла она вердикт. – Как принесешь, так и погадаю.

Коротко кивнув, Ежена обернулась к реке. Наблюдая, как подруга бродит по берегу, Аксинья кусала язык, чтобы не заплакать. По сердцу, как ржавчина, расползалось запоздалое сожаление, от него внутри все тяжелело, становилось сумрачным, неуютным. И ей вновь чудилось, что все это – какой-то странный сон, что так не может быть и яркие солнечные лучи, возвещающие жизнь и радость, скоро заставят ее проснуться. «А вдруг еще не поздно, – невнятно просила совесть, – вернуть подношение, извиниться, сохранить хотя бы осколки былой сердечности?» Но в глубине души Аксинья знала, что не сделает этого.

Обида и страх – эти чувства, как мутный и бурный поток, сметали все на своем пути, сбивали с толку. «Ну и что, что она моя подруга? Каждый устраивается в этом мире как может. Кто-то с рождения в масле катается, как Милица, а я теперь провидица и тоже имею право на почет и уважение. Мне выпал шанс, и я им воспользуюсь. Не хочу больше быть жертвой. Не хочу быть побитой собакой! В конце концов, я же ничего плохого не делаю, никого не обижаю и исполню просьбу Ежены. Я имею на это право, разве нет?! Я имею!» – спорила Аксинья с собой в отчаянии, однако что-то эхом упрямо отвечало ей: «Нет, нет… нет…» Но, даже испытывая невыразимую тоску, как если бы что-то умирало у нее на руках, она не чувствовала сил заставить себя сдвинуться с места и подойти к подруге. Слезы застыли и превратились в камень.