Книга Поцелуй Снегурушки, страница 80 – Мария Тиамат

— Прокляну, – вдруг отчетливо произнесла Аксинья.

Холодный голос стегнул, и Милица осеклась.

— Это не твое. Верни немедленно. – Старшая сестра требовательно протянула руку, но Милица, подобравшись и отойдя от первого испуга, вновь насмешливо завертела сладостью.

— А маменька уши тебе надерет и без ужина оставит! Что, ее тоже заколдуешь?

Аксинья растерялась. Она и помыслить не могла о том, чтобы пожелать родителям худого.

Большие и блестящие, как две бусины, глаза сестры светились дерзким сознанием собственной власти. А Аксинью будто ухватили за горло, и она стояла, вновь побежденная, и смотрела на лепешку в пальчиках Милицы, готовая разреветься от обиды, от того, что нет больше того цветка в душе, на который хотелось любоваться… И тут произошло то, чего не ожидал никто: Марфа поднялась с лавки и отвесила младшей дочери подзатыльник.

— Ну-ка, как ты со старшей-то разговариваешь? Она вон сколько почета нам в дом принесла. Ты ей в ножки должна поклониться. Быстро отдала чужое!

И теперь уже Милица, оглушенная и взъерошенная, точно кошка, которую внезапно окатили водой, подскочила и уставилась на мать во все глаза, в которых плескалось искреннее непонимание. Аксинья подошла и выхватила у нее угощение, с наслаждением запуская зубы в остатки медового теста.

— Иди, Синька, я тебе там сливок в крынке чуть-чуть оставила, пока масло взбивала, – мать кивнула в направлении сенцев, уже отворачиваясь и возвращаясь к работе.

— Маменька! – Выронив лакомство, Аксинья упала перед ней на колени с трепетной мольбой.

Слезы сами собой навернулись на глаза, и ей казалось, что Марфа сейчас обнимет ее, целуя в голову, и назовет ласковым словом. Но прошло одно мгновение, другое, а костяная игла все так же поскрипывала, протискиваясь сквозь плотную холстину.

— Подкрепись и беги за скотиной, а то припоздаешь, – мать картинно улыбнулась, как улыбалась недавно соседкам.

И все встало на свои места. Лихорадочная радость минувшего вечера схлынула, как воды обмельчавшей реки. С окаменевшим лицом Аксинья поднялась и направилась в сенцы, ощущая лишь пустоту. Там, затворив за собой дверь, она прижалась к бревенчатой стене, изо всех сил впиваясь ногтями в ладони, но слезы все равно потекли. Ее величайшее поражение. Ее величайшее разочарование. Какое бы чудо Аксинья ни совершила, ей никогда не занять в материнском сердце место наравне с Милицей… Сиротам и то легче жить, потому что их не терзает каждый день ложная надежда! Она пошатнулась, точно сломленная недугом, и в сумраке сеней что-то хрустнуло. Испуганно встрепенувшись, Аксинья разглядела крынку с угощением, которое по-прежнему ждало ее в углу.

А за спиною, в избе, приглушенно спорили Милица и мать.

— Милица, иди-ка покорми кур да яйца проверь.

— Что-о-о? – хныкала младшая сестра, еще не отошедшая от недавней обиды. – Это надо в амбар за зерном бежать далеко, пусть Синька делает, она старше!

— А ты уже большая и тоже должна по хозяйству разуметь. Ну-ка, не перечь мне, иначе отец увидит да за уши оттаскает.

Их нарастающие, недовольные голоса внезапно рассмешили Аксинью, и, пригубив жирные, сладкие сливки, она подумала, что все-таки теперь все будет иначе.

Жернов тихо шелестел, и из щели между двумя толстыми дисками сыпалась тонкая струйка муки. Ухватившись за вертикальную ручку, Аксинья и Милица молча налегали на нее всем весом, до выступившей на лбу испарины. Вдвоем они только-только одолевали ход тяжелой мельницы. Передышкой служили краткие мгновения, когда Аксинья досыпала мелкие жесткие зерна в отверстие верхнего жернова, и монотонный труд возобновлялся. Намолоть следовало достаточно, чтобы мать замесила вечером новое тесто, а утром испекла хлеб. Это, пожалуй, было одно из немногих занятий, когда сестры делали что-то вместе, но их молчание не полнилось дружелюбным согласием.