Книга Поцелуй Снегурушки, страница 32 – Мария Тиамат

Даром что юродивая, в свои восемнадцать весен она разумела, что остаться в девках – горькая судьба, и ждала суженого. Напрасно ждала…

— Ой, Синья, что это за кручина у тебя? – Праскуша вдруг подалась вперед, и взгляд ее тревожный даже будто стал осмысленнее. – Обидел тебя кто?

— Что ты, кто меня обидеть может? – рассмеялась Аксинья. – Просто звездочек на небе нет, вот я и скучаю по ним…

Искренний вздох вырвался против воли из ее груди, и она снова посмотрела на пасмурное белесое полотно над головой.

— Звездочки? Нету, нету… Не знаю, куда пропали… Может, в речке утонули? Я видела, они там на дне блестели, как рыбки, – забормотала Праскуша.

Взгляд ее вновь приобрел рассеянное выражение, а лепешки, позабытые, лежали рядом в пыли. Скотина за время болтовни успела разбрестись по дороге, обдирая рябину и черемуху. Аксинья спохватилась и замахала хворостиной. Впопыхах сгоняя животных на середину улицы, она слышала, как Праскуша затянула нехитрую и ласковую мелодию, и, странное дело, от нее на душе у Аксиньи вдруг прояснилось и расцвело, будто кто ее обнял.

В самом конце улицы находился двор Феофана. Младший брат Сыгнея, он в свое время попросил у отца раздела. Аксинье хорошо запомнилось удалое новоселье с песнями и плясками; к тому же ее тогда угостили невероятно вкусным икряником^[10], румяная корочка которого еще долго приходила ей во снах.

Аккурат перед Феофаном стоял дом бортника Василья: старик жил с тремя сыновьями, один из которых уже успел жениться, но свое хозяйство не заводил, и младшей дочерью. Пчел Василь очень любил, уважал и изучал. Он часто ходил на противоположный берег реки, вырубая там дупла, а если какие-то из них заселяли дикие пчелы, выпиливал их из ствола и переносил на отрез земли за баней. Огород его постоянно окружало густое, басовитое гудение, и такой же, как улей, была его семья: многочисленной и дружной. «Вот бы меня туда просватали, – мимолетно думалось порой Аксинье. – Уж я бы отблагодарила их всем, чем могу».

Меньшой сын Василья, Матвей, как раз нес на селе пастушью повинность. Четырнадцатилетний, всего на год старше Аксиньи, он казался ей очень взрослым из-за уже обильно пробивающейся бороды. Они издали помахали друг другу, и Аксинья пожалела, что не успела украсить волосы цветком. «К вечеру сплету венок», – решила она.

— Синька! – Радостный оклик заставил очнуться от дум: ее догоняла тетка Глафира с двумя сыновьями, Егоркой и Никифором, которые помогали гнать их внушительное стадо: две коровы с телятами и целых семь овец.

Десятилетний Егорка ходил в этом году у Матвея в помощниках, перенимая науку.

— Уже встала ни свет ни заря, голуба? Раньше всех? Ах ты моя работница! За всех отдуваешься. Ну да ничего, руки золотые будут, замуж быстро возьмут, – ласково заворковала Глафира.

Несмотря на то что муж ее тоже сгинул от лихорадки, Глафира не растеряла задора, а продолжила вести хозяйство твердой рукой. Глаза ее, серые и с виду невзрачные, всегда светились участием, что придавало им неизъяснимую притягательность. Полная фигура, завернутая в яркий сарафан, казалась похожей на душистый сноп сена. Что-то неумолимо тянуло к ней Аксинью, и одновременно, сама не зная почему, девочка чувствовала себя неловко, принимая похвалу соседки. Вот и сейчас, обернувшись, Аксинья ответила ей лишь смущенной улыбкой.