Книга Поцелуй Снегурушки, страница 31 – Мария Тиамат

Селение их за последние годы разрослось: вдоль крутого берега реки выстроили целых семь изб, за которыми грудились огороды, клети и сараи. До торгового тракта можно было добраться за день пешим шагом, и селяне часто ездили на ярмарки – продавать рожь, мед, воск и льняные ткани. А обратно везли соль, красильные минералы или сладкую белую пшеницу, которую было не так просто вырастить в топкой лесистой низине.

Аксинья вздохнула, с сожалением поглядывая ввысь: ей нравилось смотреть по утрам на звездочки в наливающемся красками небе – нарядные, серебристые, они манили и обещали что-то необыкновенное. Было здорово любоваться на них и чувствовать, как поет и раскрывается душа, ненадолго уносясь прочь от маетной летней поры. Как устремляется навстречу чему-то прекрасному и доброму, как ласковый дождь травеня^[9], кормящий пробуждающуюся землю. А ведь говорят, где-то есть резные терема с высокими зубчатыми стенами, что и глазом не охватить, и охраняют их богатыри на рослых конях, а к теремам тем едут торговцы из разных земель и раскладывают перед ними сокровища заморские: раковины с кулак величиной, бусы стеклянные, травы пахучие… Чудо чудное! Но сегодня звездочки не выглянули, и думать о волшебных далях тоже как-то не было настроения.

В соседских дворах по очереди запевали петухи, разрезая скрипучими, дурными голосами сонную тишину. С реки тянуло влажным и липким туманом. Соседи один за другим выходили во дворы, тоже принимаясь за ежедневный суровый труд.

Первый дом Аксинья миновала торопливо, с напускной деловитостью подгоняя скотину. Сосед Сыгней ей никогда не нравился: его сумрачные, непонятного оттенка глаза выглядывали из-под надбровий, как из пещеры, и царапали кожу. В окошке его избы уже теплился свет: молодуха Ульяша, на которой Сыгнея этой весной женил отец, хлопотала по хозяйству.

Зато рядом с крыльцом следующей избы уже сидела-покачивалась Праскуша. Дородная, с полным округлым лицом и густыми ресницами, она была бы невеста хоть куда, если бы не глуповатая улыбочка, блуждающая на губах. Яркий голубой сарафан, в который тетка Настасья с любовью обряжала дочь, несмотря на ее недуг, неуклюже сполз с плеч, как на расписной кукле. Скоро и Аксинье будет положена такая одежда, а лапти на нее отец уже сейчас плетет, но пока она ходила в обычной льняной рубахе до пят, вышитой по рукавам и вороту узорами.

А Праскуша, нисколько не заботясь о своем наряде, что-то напевала под нос и возилась в траве.

— Здравствуй, милая! – ласково окликнула ее Аксинья.

Праскушу все любили за неунывающий нрав. Ее настроение не под силу было омрачить ни погоде, ни скучному небу, и голубые глаза ее всегда сияли, как васильки, подкупая доверчивой искренностью. Вот и сейчас Праскуша подняла растерянное лицо, будто очнулась, и тут же заулыбалась еще шире.

— Смотри, Синька, какое у меня богатство! – Она вытянула неестественным образом руки, в которых лежали высохшие коровьи лепешки. – Матушка говорит, что лепешки на завтрак будет печь, а я вон их сколько нашла! – И дурочка счастливо засмеялась.

— Ох, и правда богатство, – подыграла ей Аксинья. – Неси скорее отцу, он с собой на пахоту возьмет, в поле покрошит: сколько крошек упадет, столько и стогов по осени соберете.

— Много-много соберем, и жених мой явится, – мечтательно протянула Праскуша.