Книга Поцелуй Снегурушки, страница 101 – Мария Тиамат

Страх и одиночество раздирали ее: страх за свою жизнь, страх, что в следующий раз она не сможет вовремя остановить бедствие, страх, что люди посчитают ее чудовищем. Так мало времени… Так мало она пожила в спокойствии и достатке, и вот уже нагрянул час расплаты? А вдруг ей предстоит умереть?.. Как оказалось, одними кошмарами не расплатиться за однажды совершенную дерзость. И что случится быстрее: она сойдет с ума или селяне прогонят ее из деревни, когда догадаются, какую опасность представляют теперь ее чары?

Кажется, маменька была права: она и правда никчемное чудовище…

Точно раненый зверь, еле избежавший копий охотников, Аксинья крадучись побрела по заснеженным зарослям в пустую деревню, чтобы забраться на печь и отогреть онемевшее тело.

— Ну, выведала чего? – спросила Аксинья, бросая сойке горсть зерна.

Сегодня ее не преследовали дурные сны, и сама она встала ранехонько. Тихо отворила дверь и, накинув на плечи платок, спустилась к реке, на белеющие в сером рассветном сумраке камни. Теплый южный ветер приятно дул в лицо, по берегам пушились молодой зеленью березы. Где-то вдалеке заиграла дудочка пастуха, и Аксинья невольно перенеслась сердцем в прошлое, когда гнала за околицу корову и мечтала опробовать свои наивные девичьи чары на Матвее.

Тот уж с год как обзавелся семьей, отстроил избу. Матвей сам ходил к Аксинье за пророчеством, какую из девиц лучше в дом привести, и Аксинья не обижалась: теперь, при ее положении, Матвей считал ее слишком необычной для того, чтобы взять в жены. Вероятно, так думали и остальные. Хотя самой Аксинье казалось, что она готова быть верной и благодарной любому, кто проявил бы к ней ласку.

Она уж давным-давно умела плести кружева да бисерные накосники, и тканые узоры выходили у нее ровными да гладкими, как у матери, – целый сундук накопился. Вот только стоило ей прийти на съезжие гуляния в соседние деревни, как сверстники бежали к ней за ворожбой, а люди постарше – с просьбой вылечить или спасти от сглаза. Так что вскоре она туда и являться перестала, чтобы лишний раз не страдать. Вероятно, будь у Аксиньи подруги в дальних селах, она могла бы съездить погостить, да и мужа там подыскать, не столь наслышанного о ее колдовстве. Однако она сама отрезала себе эту возможность, разойдясь с Еженой и Есенькой… И даже показаться на глаза Феодоре, которая уж пятый год лила слезы над пустой люлькой, она бы никогда себя не заставила.

Аксинья запрокинула голову к сверкающим молодым звездам, драгоценной россыпью протянувшимся над рекой. Их вид всегда бодрил ее, наполнял душу необъяснимым таинством… «Нету, нету звездочек, может, утонули?» – отчетливо прозвучал в памяти участливый голосок Праскуши. Аксинья вздрогнула и отвела взгляд.

Наконец-то спикировавшая на камни пичужка вернула ее в мир насущных забот. Развязав мешочек, Аксинья высыпала в ложбинку камня зерно.

За прошедшие пять лет она научилась хитрить, лгать, выдумывать на ходу чушь и притворяться, убеждая людей в своем могуществе. Птицы стали ее верными помощниками, приносящими известия о самых дальних деревнях, и слава ее как ведуньи, которая способна прозревать настоящее и будущее, лишь росла.

— Ну, выведала чего?

— Да тихо все. Маленький народился в Кудряшовке, Евсеем нарекли, – принялась перечислять, поклевывая зерно, сойка. – У косой Анфисы корова лягнула бидон и расплескала молоко, скоро снова придет к тебе жаловаться на сглаз…