Книга Что осталось от меня — твое, страница 4 – Стефани Скотт

Каждый год, когда августовская жара обрушивалась на Токио, моя семья собиралась, загружала наши необъятные чемоданы в вагон поезда и отправлялась на побережье, в Симоду^[6]. Отец оставался работать в городе, а дедушка всегда уезжал вместе с нами. Каждый раз на вокзале он останавливался возле одного и того же киоска и покупал нам замороженные клементины^[7], а мы с мамой потом сидели в душном, пахнущем разогретым металлом купе и с нетерпением дожидались, пока они оттают и сделаются настолько мягкими, чтобы можно было добраться до фруктового льда, лежащего внутри. В конце концов, когда мы расправлялись с лакомством и подбородки у нас оказывались перемазаны сладким соком, мама поворачивалась ко мне и спрашивала, чем мы займемся на море — только вдвоем, я и она.

Наш дом на полуострове был старым, деревянные столбы, на которых крепились ворота, покосились, не выдержав постоянного напора ветра, дувшего со стороны Тихого океана. Мы карабкались к скалистому мысу на вершине холма и, едва завидев эти темные рассохшиеся ворота с побелевшими от налета морской соли прожилками, понимали — додома рукой подать. Вашикура — «Орлиное Гнездо», как назывался наш дом, — выходил окнами на залив, раскинувшийся у подножия горы Фудзи.

Наша страна лежит среди гор, а люди теснятся в бетонных коробках городских кварталов. Иметь свой участок земли — большая редкость, но моя семья владела домом в Симоде еще до войны, а после войны дедушка боролся за то, чтобы сохранить дом, когда все остальное имущество было потеряно.

Лес поднимается над домом по склону холма. Мне не разрешалось ходить туда одной, и поэтому, когда после вопроса мамы я вскидывала на нее глаза, она точно знала, каков будет мой ответ.

Днем мы с мамой взбирались высоко по лесистому склону, оказываясь гораздо выше нашего «Орлиного Гнезда». Мы смотрели на раскинувшиеся внизу чайные поля, потемневшие с приближением осени. Лежали на каменистой черной земле, вдыхая острый смолистый запах сосен. Иногда до нас доносился клекот морского орла, кружащего в небе над нашими головами.

Дедушка хорошо знал лес, но ни разу не пытался нас там найти. Каждый день в четыре часа он выходил на склон холма.

— Рина! Суми! — выкликал дедушка наши имена.

Мы с мамой, надежно укрытые среди сосен, сдавленно хихикали, слушая, как он снова и снова зовет нас.

Часто я слышала зов дедушки даже раньше, чем мама, но всегда дожидалась ее сигнала — затаиться и не шуметь.

В тот наш последний день, проведенный в лесу, я лежала рядом с мамой на земле, чувствуя ее мягкое и ровное дыхание на своем лице. Она притянула меня к себе, и ее дыхание замедлилось. Я приоткрыла глаза и вгляделась в ее лицо, в тени от длинных ресниц, лежащие на бледных щеках. Ее неподвижность захватила меня. Я прислушивалась к зовущему нас издалека тонкому дрожащему голосу дедушки. Я прильнула к маме всем телом, целуя ее лицо и согревая ее холодную кожу своим дыханием. Неожиданно мама улыбнулась и, не открывая глаз, прижала палец к губам.

У нас больше нет дома, нашего Вашикурана окраине Симоды. Дедушка продал его много лет назад. Но когда я приезжаю туда и взбираюсь по холму, продираясь сквозь заросли, то по-прежнему чувствую присутствие мамы там, под деревьями. А когда я ложусь на землю, чувствуя под щекой острые сосновые иглы, то представляю, что холодный ветер, который касается моих щек, — прикосновение прохладных маминых пальцев.