Книга Что осталось от меня — твое, страница 18 – Стефани Скотт

Переулок по соседству с домом, где жил Каитаро, почти сплошь состоял из лавчонок и магазинчиков. По субботам и воскресеньям он превращался в шумный уличный базар. Зимой в переулке разбивали лагерь бездомные. Их жилища были аккуратными и однообразными: нечто вроде будок, сложенных из обломков пластика и покрытых кусками брезента. Но весной бездомных выпроваживали, и на освободившейся территории появлялись лотки с пиратскими видео, мангой^[24] и дисками «Нинтендо»^[25].

В самом конце переулка располагалось крошечное фотоателье, которое содержали пожилые муж с женой. Ателье открывалось в восемь утра и работало до семи вечера. Но иногда в задней части дома допоздна горел свет. Так случалось, когда в этот переулок на задворках железнодорожной станции заглядывал Каитаро Накамура.

— Добрый вечер, Джинсей, бормотал он, пока старик отпирал боковой вход и жестом приглашал его войти. — Спасибо, что согласился задержаться.

Джинсей улыбался и кивал.

— Вам спасибо за чудесные фотографии моей племянницы. Сестре они очень понравились. Рад, что могу оказать вам услугу.

Старик приглашал Каитаро к столу:

— Вы ужинали? Моя жена оставила немного якитори^[26] и по баночке пива для нас. Если желаете, можем перекусить.

— Благодарю, но не хочу задерживать вас, и так уже поздно.

— Трудный выдался день? Наверное, у детектива интересная работа? А что сегодня, важное дело? — сыпал вопросами Джинсей.

— Скорее, хитрое.

— Не знаю, как вы это выдерживаете, — смеялся старик, — так глубоко заглядывать в жизни других людей.

— Ну, эти люди бывают интересными, и отнюдь не все они плохи, — уклончиво отвечал Каитаро.

Джинсай отдергивал занавеску, которая отделяла магазин от лестницы, ведущей в жилые помещения на втором этаже.

— Доброй ночи, сынок, — говорил на прощание старик.

— Доброй ночи, господин Джинсей.

Старик уходил наверх, а Каитаро отправлялся в проявочную в задней части ателье. Подходя к двери, он по привычке приглядывался: не горит ли над ней сигнальная лампочка, означающая, что внутри кто-то есть. Переступив порог комнаты, Каитаро вдыхал знакомый запах химикатов и доставал из рюкзака камеру. Отщелкнув заднюю крышку, вытаскивал кассету с пленкой. Затем включал красный свет. Когда химикаты были аккуратно отмерены и все необходимые растворы подготовлены, он снова выключал свет и начинал сматывать пленку с кассеты на спиральную катушку бачка для проявки. Каитаро действовал быстро и уверенно. Эту часть работы он особенно любил — в ней ему виделась тактильная природа фотографии. Глаза вскоре привыкали к темноте. Насыщенная чернота проявочной и мирная тишина — ее он тоже любил. Каитаро мог бы отдать пленку специалистам из агентства, однако предпочитал сам проявлять и печатать фотографии. Занимаясь этим, он словно бы восстанавливал связь между тем человеком, которым был когда-то, и тем, кем стал здесь, в Токио.

Заправив пленку в катушку, он ножницами отрезал ее от кассеты и помещал катушку в бачок. Включив красный свет, наливал проявитель и, покачивая бачок из стороны в сторону, начинал отсчитывать положенные секунды. Привычные движения и ритм действовали успокаивающе. Затем Каитаро резким движением опускал бачок вниз, чтобы разогнать оставшиеся внутри пузырьки воздуха. Выждав несколько мгновений — мгновений, когда крошечные картинки, скрытые в слое серебряной фотоэмульсии, становятся видимыми, — сливал проявитель и делал стоп-ванну. По комнате разливался крепкий запах уксуса. Наконец он заливал фиксаж, после чего вновь начинал покачивать бачок. Мысленно просматривая кадры, которые сделал за прошедший день, Каитаро думал, какими они получатся, когда завершится процесс проявки и невидимый галогенид серебра окончательно превратится в четкие черно-белые изображения.