Книга Что осталось от меня — твое, страница 17 – Стефани Скотт

Ей повезло расти среди людей, чьи желания совпадали с ее собственными. Пришло время выбирать профессию — и Рина, с радостью отправившись по стопам отца, начала изучать право. Впрочем, другое ее увлечение, фотография, тоже не осталось в стороне. Когда же снимки Рины стали появляться в журналах и ей предложили участвовать в выставке молодых фотографов, она оставила юриспруденцию и переключилась на новое дело, которое полностью захватило ее. Тогда Рина совершенно иначе представляла свою будущую жизнь.

Поначалу все шло хорошо, как это часто случается у новичков. Однако заказы, которые иногда доставались начинающему фотографу, существенного дохода не приносили. Вопрос, каким образом Рина намеревается содержать себя и кому в дальнейшем Ёси передаст свою адвокатскую практику, обретал все большую остроту. Бывшие однокурсники окончили университет, сдали квалификационные экзамены и строили карьеру. Многие уже обзавелись семьями. Она видела: они нашли себя, добиваются успехов, близкие по праву гордятся ими. Это была реальность, и больше Рина не могла закрывать на нее глаза. Даже город, который она любила всем сердцем, словно переменился к ней: каждая улица, каждый перекресток напоминали об этой неприятной реальности. Казалось, незнакомцы на улицах и те кидают на нее неодобрительные взгляды и сокрушенно качают головой: вот девушка, которая не в состоянии прокормить себя. Боль и горечь отца, поначалу выплескивавшиеся бурными вспышками гнева, постепенно превратились в постоянное молчаливое раздражение. Поэтому, когда он предложил дочери устроить ее брак с сыном одного из своих коллег — Осами Сато, выпускником университета Тодай, — напряжение, окружавшее Рину, как будто рассеялось. Она охотно согласилась, но впоследствии не переставала корить себя за такую слабость.

Выйдя замуж и обосновавшись в Эбису, Рина вернула свой прежний круг общения. Однако вскоре выяснилось, что многие из ее друзей переехали в другие города, а кто-то и вовсе за границу. Коллеги Рины, с которыми она работала в журнале «Экспозиция», тоже отдалились, и на смену миру фоторепортеров и журналистов пришел деловой мир Сато и его приятелей. Поначалу ей даже нравились эти вечеринки, на которых она выступала в роли гостеприимной хозяйки, и, надо отметить, весьма успешно. Но чем больше людей приводил муж в их просторную квартиру, которую купил для них отец Рины, чем чаще они усаживались в гостиной за большим столом из черного дерева — еще один подарок на свадьбу, — заставленным бутылками и хрустальными бокалами, тем яснее становилось молодой женщине, почему Сато женился на ней.

Кроме того, ему приходилось развлекать нужных людей, и он частенько допоздна засиживался где-нибудь в идзакае^[23], а после, возвращаясь домой далеко за полночь, пропахший вином и табаком, валился в постель и грубо притягивал жену к себе.

Постепенно, как и следовало ожидать, многие важные для Рины вещи стали ускользать из ее жизни, а построенный ею воображаемый мир красоты и творчества — разрушаться. Она перестала смотреть на небо и определять освещенность с помощью люксметра. Гуляя по улицам, больше не прикидывала, какую установить экспозицию или какой выбрать угол для съемки, ей в голову больше не приходили идеи для новых репортажей, которые раньше сами собой появлялись на каждом шагу. День за днем рутинная работа по дому поглощала ее. Рина начала медленнее двигаться, медленнее соображать, а объективы ее старенького Canon Т90 покрывались пылью, лежа без дела. Химикаты в домашней фотолаборатории засохли, так что крышки уже невозможно было отвернуть. Ванночки для растворов валялись на полке, и вскоре пауки начали вить в них гнезда. Затем Сато перенес в бывшую проявочную коробки со своими бумагами. Теперь ее использовали как кладовку для хранения архивных папок, лыж и сломанных теннисных ракеток. Со временем к ним присоединились стоптанные башмаки, поношенная одежда и бесполезные подарки от дальних родственников. Когда Рина заглядывала внутрь, перед ней будто открывалась жизнь незнакомцев — чужой брак, чужие отношения, чужая судьба. А сама она исчезала, словно изображение на засвеченной пленке.