Книга Что осталось от меня — твое, страница 123 – Стефани Скотт

РАДИ РЕБЕНКА

Что у вас остается от семьи? Воспоминания, разные сувениры, безделушки, фотографии и, если вам очень повезет, домашнее видео. У меня же были эти видеокассеты: записи допросов человека, которого обвинили в убийстве моей матери. Я снова и снова пересматривала их. Самая последняя запись не дает мне покоя, я никак не могу отделаться от чувства, словно произошедшее надопросе было предрешено заранее.

Хотя начало не предвещало ничего необычного. В комнате нет ни единого окна, поэтому невозможно сказать, как выглядит день снаружи — светит солнце и ветер шелестит листвой на деревьях или мир придавлен угрюмым небом, которое сыплет серым дождем. Я лишь вижу, что сидящий перед камерой Каитаро держится точно так же, как и на всех предыдущих допросах. С самого начала он отказался подписать признание, заготовленное для него полицейскими детективами, и с тех пор этот вопрос больше не обсунедался. Но сегодня Хидео Куросава входит в комнату, держа под мышкой кожаный портфель, а в руке — газету. Каитаро вскидывает глаза и кивает, будто приветствует достойного противника. В иных обстоятельствах можно было бы подумать, что он даже рад встрече. Губы Накамуры кривятся в усмешке, когда он замечает портфель с документами, но пройдет немного времени, и он совершенно иначе будет смотреть на них, вынужденный отступить перед новой формой шантажа.

Куросава достает из кармана пачку сигарет.

Постучав по ней пальцем, он вытряхивает одну сигарету, затем еще одну. Первую предлагает Каитаро. Тот удивленно вскидывает бровь и смотрит на прокурора, словно спрашивая, какова цена этого неожиданного угощения. Куросава, слегка пожав плечами, кладет пачку на стол перед заключенным, а сам прикуривает и глубоко затягивается.

— Репортеры стараются вовсю, — сообщает он, кивая на газету, — особенно иностранцы усердствуют.

Каитаро смотрит на лежащую пред ним пачку сигарет и легким щелчком отправляет ее через стол обратно к прокурору.

— Господин Сарашима подал заявление об опеке над ребенком, — с невозмутимым видом продолжает Куросава. Он сидит, откинувшись на спинку стула, в позе, столь же расслабленной и непринужденной, как и его собеседник. — Газетчики явились к нему домой. К счастью, девочки в это время не было, они с экономкой уехали из города. И все же потом ему пришлось забрать внучку из школы.

— Они поедут в Симоду? — спрашивает Каитаро.

Куросава молчит.

— Нет, — наконец произносит он, — дом в Симоде выставлен на продажу.

— Ясно, — тихо говорит заключенный.

— Вы были дружны с господином Сарашимой? Каитаро медлит с ответом, затем качает головой: — Только один человек был дружен с Ёси.

— Его дочь?

— Да.

— Он одобрял ваши отношения?

— Он принял их.

— Вам было все равно, что он о вас думает? — с нажимом говорит прокурор. Но, не дождавшись ответа, меняет тактику. — А что насчет девочки? Вы общались с ней? Она вам нравилась?

— Как Суми? — спрашивает Каитаро.

— Она лишилась обоих родителей и не может больше жить у себя дома.

Накамура сглатывает слюну. Подавшись вперед, он кладет обе руки на стол ладонями вниз и смотрит на них. Ногти у него сильно отросли.

— Пресса успокоится, как только начнется судебный процесс, — говорит прокурор.

— Неужели? — Каитаро по-прежнему разглядывает свои пальцы, но реплика звучит легкомысленно. Я никак не могу понять, что стоит за его тоном — ирония или безразличие, подлинное либо притворное.