Книга Как зомби из трущоб вернула свой кайф, страница 94 – Диана Роулэнд

— Поняла. — Я усмехнулась, когда мне в голову внезапно пришла абсурдная картинка: как мы все в панике пытаемся одновременно втиснуться в узкий дверной проем.

Раздался мягкий электронный сигнал, и Филипп кивнул:

— Вот теперь можно заходить.

Мы зашли и прикрыли за собой дверь. Филипп повернул задвижку замка и накинул цепочку, а когда я одарила его вопросительным взглядом, просто пожал плечами:

— Привычка. Не люблю дергаться, что кто-то зайдет, пока я занят обыском.

Тут и не поспоришь. Я развернулась и принялась оценивать обстановку. Квартира была более чем уютной, но совершенно не казалась тесной. Слева располагалась небольшая опрятная кухня со столешницами из наборного дерева, шкафчиками со стеклянными дверцами и очаровательной крошечной газовой плитой. Чуть дальше по короткому коридору за полуоткрытой дверью виднелась ванная комната с чугунной ванной на «львиных лапах», установленной на сине-белой плитке. Справа примостился маленький обеденный уголок, за которым квартира переходила в скромных размеров гостиную, со вкусом обставленную антиквариатом — причем далеко не пафосным. Всю дальнюю стену занимали книжные полки, в центр которых был встроен письменный стол. Перед большим окном слева висел витраж с изображением цветов, а французские двери справа вели в спальню, убранную и оформленную в теплых тонах.

Мне здесь безумно понравилось. Тут было великолепно, по-домашнему уютно и просто здорово. И это было совершенно не то место, в котором, по моим ожиданиям, должен был жить Эндрю.

Наоми замерла посреди маленькой гостиной, её глаза были полны тоски и поблескивали от подступающих слез, пока она медленно кружилась на одном месте.

— Он убрал мои фотографии, — произнесла она, и боль в её голосе можно было потрогать руками.

«Наоми», — начала я и тут же осеклась, когда воспоминание нахлынуло удушливой волной: мне шестнадцать, я в ярости рву фотографии матери, а отец пытается вырвать их у меня, крича, чтобы я прекратила, что я сошла с ума. Мне исполнилось шестнадцать всего двенадцать часов назад, когда в дом пришел офицер полиции и сообщил, что мама покончила с собой в тюрьме — вскрыла вены и истекла кровью до того, как её нашли. В моих шестнадцатилетних глазах было так очевидно, что отец пытается спасти эти снимки, потому что любит её больше, чем меня. Так очевидно, что он сильно ударил меня, чтобы я отпустила их, потому что ненавидел меня за желание уничтожить их, ненавидел меня за то, что я так злилась на неё за этот поступок, ведь до конца её срока оставалось меньше двух лет. Тогда я видела лишь то, что отец защищает её, снова принимает её сторону. Он забрал оставшиеся фотографии, напился и плакал над ними, потому что — я была уверена — он любил её, жалел, что выбрал меня, а не её, и ему было насрать, что она нанесла мне последний жестокий удар, выбрав именно этот день из всех возможных, чтобы покончить с собой.

И теперь, глядя на Наоми, я почувствовала, как с воспоминания об том ужасном дне осыпается слой засохшей грязи. Мы с отцом просто не умели делить наше горе, а потому использовали его друг против друга и против самих себя, расковыривая раны еще глубже.

Во рту пересохло, и мне пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем я смогла заговорить.

— Наоми, — повторила я, — люди справляются с горем по-разному.