Книга Кицхен вступает в бой, страница 152 – Екатерина Насута

— А ты?

— Позора, пожалуй. Я - младший сын. Род наш не был так уж богат, а потому мне достался бы конь и клинок. И доброе имя рода. А доброе имя рода – это куда дороже самого лучшего коня.

Отец не выставил бы сына, как это порой делают. Нет, но…

— Кирий всегда показывал свою силу. А потом и богатство. Когда оно появилось.

— После войны? – поинтересовалась атара-аша.

— После войны, - не стал спорить Ликий. Он замолчал, пытаясь вспомнить хоть что-то.

— Слова не важны. Важен звук вашего голоса. И присутствие.

Тонкий палец прочертил на лбу Кирия линию.

Потом ещё одну.

Линии ложились узором поверх другого, и Кирий поморщился.

— Говорите. Пожалуйста.

Да если бы знать, о чём! Память подсовывала какие-то глупости… или не глупости, но вещи, о которых не стоит рассказывать при детях. Может, женщина и Фреда не поймут, но Орик точно услышит.

И запомнит.

И…

Будет ли потом уважать? Или же испугается?

Той частью жизни Ликий не гордился. И, пожалуй, не хотел бы, чтобы всё повторилось. Особенно не для него, но для таких вот, как Орик. Для других, которые тоже пойдут искать славы, а найдут кровь и дерьмо.

— Помнишь, как мы пили вино? То, дешевое, кислое до невозможности? Три дня кряду дождь шёл. Мы в овраге каком-то сидим, прячемся. Снизу вода. И сверху вода. И всюду, куда не повернись, вода. Холодная до того, что я уже не чувствовал пальцев. Поверху охотники с собаками. И не уходят. Потому и мы сидим.

Кровь в трубке уже красная, и камни вспыхивают, чтобы погаснуть, и вспыхнуть снова.

— Мы выкопали какое-то подобие норы, но спасало слабо. Еды нет. А есть вино. Полфляги. Даже не вспомню, в чьей фляге оно было. Но было… и гадостное. А больше ничего нет. Только это вино и трава. И ты сказал, что когда-нибудь позовёшь меня в гости, и расстелешь шерстяной ковер, и усадишь на мягкие подушки, а не на эти валуны. И поднесёшь кубок из чистого серебра.

— З-солота, - сиплый голос заставил Ликия вздрогнуть. - Нет, Ликий-ата, золото… всегда было золото.

— Золото.

В глазах Кирия ещё жила чернота, а где она заканчивалась, там лопались сосуды и расплывались красные пятна. Кровь пошла и из носу, стекая струйкой на щёку.

— Что… со мной? - он говорил тяжело, и не справившись со слюной, закашлялся. С трудом повернув голову на бок, Кирий сплюнул. - Что… дерет. Изнутри. Жжётся.

— Терпи.

— Терплю.

— Что тебе давали жрецы?

— Жрецы… - Кирий наморщил лоб. - Жрецы… я дурак, Ликий-ата… ты бы знал, какой дурак… золото… верно ты сказал, я хотел золото. И чтобы видели, кто я. Не Кирий-приблуда, которого подобрали из милости, а…

— Говорите, - атара-аша встала у головы. Её руки легли на макушку, а растопыренные пальцы сдавили голову с двух сторон. И Кирий зашипел, задергался. Но женщина не разжала рук. Лишь повторила: - Говорите.

— Слушай её.

— Ведьма, - Кирий закашлялся. И кашель заставил его тело содрогнуться. - Тёмная ведьма пришла по мою душу… и тебя заморочила, если ты сидишь.

— Сижу. Так почему ты пошёл к жрецам?

— Потому что… мой шатер был большим и тёплым. Мои жёны носили шелка и золото, и всякий знал, что я щедр. И многие приходили, чтобы посидеть на моих коврах… ты не приходил.

— Ты не звал.

— Не звал… хочешь знать, почему?

— Нет.

— Потому что я тебе всегда завидовал… всегда… и уму, и силе, и способностям… или тому, как люди на тебя смотрят, как говорят о тебе. Ты тоже не имел золота… ты его потратил… на глупости… я думал, что на глупости… но как же злило! Когда я был рядом, видели только тебя. Даже когда я был один, ко мне шли, потому что я знал тебя. И во мне видели твоё продолжение. Женщине скажи, что её сила горяча, как кипящее масло. Но пусть не жалеет. Мне опять больно. Ты бы знал, какое это счастье, когда тебе опять больно!