Книга Откровения Ходячего Недоразумения, страница 36 – Ирина Чеботарь

— Госпожа Марианна как-то брала меня в филармонию, там я и познакомилась с творчеством великого композитора.

— А каких ещё композиторов вы знаете? — Агнесс явно заинтересовалась, из чего я сделала вывод, что все её прежние горничные были беспросветно тупыми. Осторожно перечисляя знакомых композиторов, я намеренно не называла некоторые фамилии. Агнесс была удовлетворена.

Собеседование началось, но говорили мы не о свойствах щёток для паркета, а о живописи, я старалась казаться посредственностью в вопросах изобразительного искусства. Но разве можно говорить без восхищения о полотнах Рембранта, Рубенса, Тициана? А наш маринист Айвазовский? А итальянский гений Да Винчи? А Брюллов, Репин, Серов?

Я слишком разволновалась, говоря о русских живописцах, и мне нравилось, что иностранке Агнесс известны не только их фамилии, но и творения. Агнесс была в восторге, когда я заявила что любимый мой художник француз Клод Лорен. Оказывается, она тоже предпочитает творчество этого мастера, его картины всегда импонируют её душевному настрою.

Когда Агнесс заговорила о скульптуре, я, не слишком продвинутая в этой области, назвала Огюста Родена, и моя нанимательница захлопала в ладоши. Наши вкусы снова совпали. В архитектуре я выделяла русского Варфоломея Растрелли, а Агнесс итальянца Франческо Борромини, что тоже можно считать совпадением, жили архитекторы в разные столетия, но оба творили в причудливом стиле барокко.

О литературе я говорила свободно, не скрывая своей начитанности. Агнесс спрашивала о любимых писателях. Я, не стесняясь, называла Чехова, Германа, Остин, Ремарка, Толкина, Роллана. Агнесс принялась продолжать мой список: Пушкин, Шекспир, Байрон…

О Боже! Она словно читала мои мысли!

Сошлись мы и в театральных и в кинематографических вкусах. Агнесс видела в этом нечто мистическое, я точно знала причину такого всеобъемлющего единства. Она молчала, предавшись размышлениям, я оцепенело ждала вердикта, с ужасом прислушиваясь к ворочаниям собственного проголодавшегося желудка, готового в любой момент громогласно объявить о своём недовольстве.

— Только Филиппо так созвучен моим склонностям, — вдруг произнесла расстроенная Агнесс, и я поняла, что переборщила. — Вы слишком образованны для горничной, мы не нуждаемся в ваших услугах. Извините. — Она медленно поднялась с кресла и пошла к выходу. Я чувствовала себя оскорблённой, оплёванной, опустошенной.

Хлопнула дверь, я всё ещё сидела, опустив глаза. В течение долгого собеседования мне удалось ни разу не взглянуть на Агнесс, я смотрела куда угодно, только не на неё. В тот момент мне было вдвойне больно и стыдно за ту часть моей древней души, что, засев в прекрасном теле Агнесс, превознесла себя над другими людьми. А, собственно, чем она гордится? Разве что заслугами мужа. Сама она лишь его тень.

Я вскочила, переворачивая кресло, и ринулась на выход. Агнесс я застала в вестибюле, беседующей с крайне разочарованной Маринкой. Ошеломлённый и потерянный вид моей любимой дорогой подруги привёл меня в ярость.

* * *

Вечером мне целый час пришлось рассказывать маме о нашей с Агнесс встрече, особенно акцентируясь на её сыне, и том, как он преподнёс мне свою игрушку.

— Ах, как было бы здорово пригласить их к нам домой. — Вздыхала мама, — я бы с малышом поиграла.