Книга Стерва для ботана, страница 23 – Юлианна Клермон

— Помню! — восторженно пищит четырёхлетнее чудо.

Слышу быстрый удаляющийся топот. Помчался готовиться. Маленький взяточник.

Улыбаюсь и прикусываю губу.

— Эль, ну зачем ты опять деньги тратишь? — вздыхает Иринка. — У него этих игрушек уже полный угол.

— Ой, да там ерунда, — отмахиваюсь. — Обычные водяные краски. Ладно, Ирин, давай пока, я уже почти пришла.

Сестра знает, что меня никто не тронет, но всё равно утверждает, что дураков много, поэтому требует, чтобы я каждый раз по приезде ей звонила. Ей так спокойней. А мне не трудно.

Прохожу знакомым старым двором с покосившимися лавочками и сломанной детской горкой, захожу в подъезд и поднимаюсь по скрипучим деревянным ступеням, стараясь не держаться за замызганные перила. Дом двухэтажный, деревянный. Почти аварийный. Уже несколько лет «готовится к расселению». Но, как обычно, дальше разговоров дело не идёт.

На этаже опять кто-то выкрутил лампочку.

Суки. Только в воскресенье вкрутила. Уже спёрли. Алконавты поганые. На лампочках экономят.

Роюсь в сумке в поисках ключей и одновременно слышу, как за хлипкой фанерной дверью нарастает знакомый, вызывающий зубовный скрежет ор.

— …быстро пошла в магазин, сука! — рычит отчим заплетающимся голосом.

— Митенька, так закрыто уже всё… Не продают после десяти… — мамин голос близко. Значит, стоит в коридоре. Ждёт меня.

— Рот закрой! Сидишь на моей шее! Проститутка! Пошла, я сказал!

— Митенька, миленький… Может, хватит?.. Тебе нельзя столько пить…

— Я за свои пью! — грохот, словно что-то упало. — И живу в своей квартире! — голос доносится уже ближе.

За свои он пьёт… Мамину пенсию пропил, тварь. Теперь, конечно, за свои заливается.

— Иждивенка! И нахлебница твоя сейчас припрётся. Сама на шее сидишь, и её посадила, шлюха.

— Митенька, ну зачем ты так?..

Мама всхлипывает, а у меня сердце переворачивается.

— Да где они?.. — шиплю под нос и начинаю рыться быстрее.

Наконец, подцепляю завалившуюся за подкладку связку и открываю.

Захожу в квартиру ровно в тот момент, когда отчим замахивается на маму костылём.

— Руки убрал, козёл! — лечу к нему и дёргаю маму на себя.

Плечо пронзает резкая тупая боль…

В воскресенье возвращаюсь на попутке.

Редкое везение, что на сайте нашлась транзитная машина прямо до нужного города.

В салоне негромко играет музыка. Кроме меня, из попутчиков только одна девушка. Она сидит на переднем пассажирском и о чём-то тихо переговаривается с водителем.

Поэтому я могу просто вытянуть ноги, прислониться лбом к стеклу и молчать.

И думать.

Ненавижу своего отчима.

И ту жизнь, которая началась после пожара. После смерти Серёжки.

Брат был для меня защитой. А для мамы — всем.

Помню, как она гладила его по голове, словно маленького, и тихо говорила:

— Серёженька, папа бы тобой гордился. Ты — наша единственная опора.

И вот опоры не стало…

Короткое замыкание. Огонь. Крики. Запах гари, который, кажется, до сих пор сидит где-то под кожей.

После этого у мамы внутри будто что-то надломилось.

Как мы выживали, лучше не вспоминать.

Встречная машина бьёт по глазам фарами, и я невольно закрываю глаза.

Отворачиваюсь, крепче сжимая кулаки.

Наша жизнь тогда покатилась под откос…

И именно тогда появился Дмитрий Андреевич. Участковый, занимавшийся делом о пожаре.

Иринке уже было восемнадцать, я — ещё несовершеннолетняя. По совету «умных людей» он быстро оформил брак с мамой и переписал на меня половину своей квартиры.