Книга Тень твоих крыльев, страница 88 – Мика Моник

— Свидетельница может отойти, — сказал он. — Ей обещано, что память будет стёрта, а причинённые неудобства — исправлены.

— Стирание — не милость, — процедил я. — Это удобный способ похоронить свидетеля.

— А я думала, ты исправилась, — вдруг сказала Майя. Негромко, но так, что я услышал, как скрипят её зубы. — Я правда думала, что ты больше, чем папина дочка, которая трясётся за свою шкуру.

Таисия, конечно, её не услышала. Она уже шла туда, куда ей указали, — к вооружённым ангелам, к Велиалу, в тот же загон для тех, кто думал, что на этом суде что-то значит.

— Такие не меняются, — сказал я Майе. — Как и твой Алекс. Змеёй останется.

Она напряглась. Я почувствовал это — короткий, острый укол через Печать. Про Алекса было лишнее. Я и сам понял это сразу, как только сказал.

— Прости, — добавил я тише. — Зря.

— Забудь, — отрезала она, не глядя. — Он в прошлом.

И мы оба снова уставились на площадку.

Михаил поднял руку, и в саду стало совсем тихо. Даже глухие фонтаны, кажется, перестали течь.

— Суд услышал достаточно, — произнёс он. — Предательница из числа Хранителей, отступившая от долга, и падший, пособник осквернителей Небес, будут наказаны.

Он посмотрел на Леру, и в его лице не было ничего, кроме холодного удовлетворения.

— Хранителя Леру — распылить дух. Обратить в свет без памяти.

Потом перевёл взгляд на Азазеля.

— Падшего Азазеля — бросить в ад. На самую тяжкую работу. Лишив крыльев.

По саду пронёсся шорох — не ропот, а именно движение, как ветер по перьям. Кто-то из арбитров едва заметно качнулся. Гавриил не шевельнулся, но я видел: его голова чуть повернулась, как будто он слушал не слова Михаила, а то, что за ними.

Рафаил стоял у Ищеек и не поднимал глаз. И это было важнее любого возражения: он сомневался. А если сомневается Рафаил, значит, у нас есть щель.

— Довольно… — начал было Михаил, но не закончил.

Потому что Майя посмотрела на меня — и я почувствовал это раньше, чем она что-либо сделала. Через Печать, без слов, как удар сердца, который пропускает один такт.

Пора.

Она шагнула из-за колонны и выбросила вперёд руку.

Свет ударил в центр площадки — не боевой, не жгучий, а слепящий, как вспышка над стадионом. Ангелы вскрикнули, кто-то прикрыл глаза, кто-то схватился за клинок, не видя, куда бить. На один вдох весь сад превратился в белое пятно.

И в этот вдох я рванул с фланга.

Двое Ищеек не успели даже обернуться. Первому я въехал плечом в грудь, сбил с ног и тут же, не останавливаясь, ударил второго локтем в висок. Оба рухнули, как подкошенные. Я прошёл сквозь строй, разрывая проход к центру, к Лере и Азазелю.

— Держать их! — взревел Михаил.

И в голосе его, поверх всей этой многовековой власти, зазвучало то, чего он не мог скрыть.

Паника.

— Сними наручни! — крикнула Майя, и голос её пробил белую пелену, как луч.

Лера подняла руки. Азазель — тоже. Я уже был рядом, но между мной и подсудимыми встала стена света — не моя, не Майина, а чужая, плотная, как доспех.

Это вмешалась Вера.

Она стояла у врат, и в руках у неё разгорался мой нимб — уже целый, полностью принадлежащий ей в знак нашего расставания — свет которого я помнил всю свою жизнь. Лицо её было спокойным, почти печальным. Она делала свою грязную работу с видом святой и от этого мне становилось ещё более тошно.