Книга Чёрный ратник 4, страница 41 – Макс Гато

Булатову было едва за сорок, он провёл всю жизнь верхом и был лучшим кавалерийским командиром на любой стороне этого конфликта. Он знал это, но не был слишком горделив. О цене гордыни ему напоминал глубокий шрам, пересекающий всё лицо поперёк, полученный во время одной из конных схваток.

— Придётся сдвинуть линии транспортировки припасов, — произнёс невысокий мужчина едва за тридцать. Он провёл потемневшими от чернил пальцами по карте. — Припасов на этом участке хватит на шесть недель при текущем потреблении. Горы замедляют движение наших караванов, один значительный снегопад или сезон дождей перекроет поставки полностью.

Это был один из самых важных членов совета, Павел Рощин. Его род не был боевым, зато очень хорошо умел считать. Не только прибыль, но и убытки. Он отвечал за логистику, приносил на каждое совещание толстый журнал с числами, с которыми постоянно сверялся. Его расчёты были необходимы всегда, независимо от того, что предполагала общая стратегия.

Рощин поднял взгляд и посмотрел на Семёна Стрешнева.

— Такими темпами мы не сможем поддерживать зимнее наступление, — оценил Рощин, — при текущей численности войск.

— Мы не обсуждаем зимнее наступление, — раздался резкий, режущий голос Дмитрия Глинского.

Его род не перешёл на сторону мятежников целиком, но сам Дмитрий, будучи младшим сыном, решил испытать удачу. Он присутствовал на совете потому, что Семён решил, что он полезен, ведь он находился на том уровне, который старшие командиры иногда теряли из виду.

— Мы обсуждаем планирование на весну, — возразил Рощин, — а для этого нужно ещё пережить зиму. И для этого требуются расчёты, которые я предоставил.

— Расчёты, — Глинский покачал головой, — не расчёты, а сплошной пессимизм.

— Главное, что расчёты точны, — Рощин произнёс это совершенно спокойно, особым тоном человека, который умел излагать факты, не обостряя ситуацию. — Они, конечно, также пессимистичны. И то, и другое одновременно верно.

Булатов подался вперёд над картой. Он стоял, сложив руки на груди. У него была манера человека, привыкшего двигаться, а не стоять на месте, и стол совета стеснял его, что было заметно.

Семён Стрешнев молча посмотрел на Булатова. Он знал, что всегда мог доверять кавалерийскому командиру.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Семён.

— Имперские силы рассредоточены после ярмутской блокады, и кавалерия откатилась назад. Гарнизон восстанавливается, думаю, в ближайшие месяцы их мобильность будет минимальна, — Булатов ткнул пальцем в карту. — У имперской линии снабжения к северу от Ярмута после нашего отхода нет защиты на протяжении семидесяти вёрст.

Он провёл пальцем западнее и южнее.

— В телегах везут восстановительные материалы для стен и продовольственные запасы для предстоящей зимы. Если сможем ударить по этому маршруту несколько раз за осень, ярмутский гарнизон уйдёт на зимовку с половиной припасов.

Семён задумался. Он Орден не любил, даже скорее ненавидел всей душой то, во что превратились земли Предуралья. Потому он и целился в Ярмут, старался выжечь заразу на корню. Вот только город устоял.

— А потом? — коротко спросил Семён.

— А потом, — пожал плечами Булатов, — нам не придётся штурмовать стены. Нам нужно, чтобы защитники были голодными и замёрзшими.