Книга Чёрный ратник 6, страница 125 – Макс Гато

Через пролом в изгороди, через выгон, через полосу кустарника — и дальше, в лес, широкой полосой шагов в десять. Трава была примята и так и не поднялась за пять суток.

Я присел у самой кромки деревьев и посмотрел аурным зрением. След был и здесь. Не тот, что оставляют сапоги, а другой: тонкая мутная взвесь, висящая над землёй, как висит пыль в луче света. Она держалась вдоль всей полосы и уходила в лес.

Мана. Чужая, старая, оставленная не нарочно.

Я поднялся.

— Прохор, — сказал я. — Остаёшься здесь.

Разведчик нахмурился.

— Вашблагородие…

— Обойдёшь всё вокруг деревни, на версту в каждую сторону. Ищи тех, кто ещё прячется, и ищи свежие следы, которые уходят не на восток. Может, кто ушёл в другую сторону и ещё жив.

Прохор помолчал, потом кивнул.

— И четверых этих с места никуда не пускай, — добавил я. — Соберёшь всех, кого найдёшь, и жди нас.

Дальше мы поехали вчетвером. И лес вокруг становился всё хуже. Начал попадаться сухостой. К середине дня мы вышли к участку, где не было ни листа: ельник стоял серый, хвоя осыпалась вся, и стволы на ощупь были как мел.

Мёртвая полоса тянулась версты на полторы, и след шёл прямо через неё.

Первые следы я нашёл у ручья, на сырой глине.

Отпечатки лежали кучно, десятка полтора, и все они были одинаковые: ровная подошва без гвоздей, городская работа. Такие сапоги не мастерят в деревне и не носят охотники.

— Городские, — подтвердил Соловьёв, присев рядом. — И идут ровно, нога в ногу.

Я прошёл вдоль ручья дальше и остановился.

Рядом с сапогами в глине был вдавлен другой след. Глубокий, на два пальца, и размером с два моих кулака. Четыре опоры, что-то среднее между копытом и лапой, с тремя широкими пальцами и без когтей.

Ярослава подъехала и посмотрела через моё плечо.

— Изменённые твари, — процедила она сквозь зубы.

Таких следов вдоль полосы было много. Но останавливаться или замедляться было нельзя. Мы двинулись дальше. И с каждым мгновением бешеной гонки приближались всё ближе и ближе к восточной границе баронства.

К холму мы вышли на исходе второго дня. Он был невысокий, поросший тем же сухостоем, и с него открывался вид на равнину. Лошадей мы оставили внизу, меж деревьев, и поднялись пешком, а на самой вершине залегли в сухой траве.

Внизу, вёрстах в трёх, лежал Пястов.

Он был больше, чем я думал. Ефим говорил про заброшенное поселение, и я представлял себе десяток изб. Здесь стоял почти город: улицы читались по линиям фундаментов, у реки виднелись остатки чего-то каменного, и в середине торчали три стены, которые когда-то были башней.

Всё это заросло лесом. Деревья поднялись прямо из улиц. След как раз уходил туда. Я видел его отсюда, сверху: полоса примятого кустарника шла с холма вниз, через пустошь, и терялась среди развалин.

Соловьёв закапал Ясный взор и долго молчал, всматриваясь.

— Костры, — сказал он наконец. — Восемь или девять, у башни. Горят хорошо, и кто-то за ними ходит.

— Людей сколько? — спросил я.

— Много. Полсотни точно, а может, и вдвое.

Я использовал аурное зрение. И едва не отдёрнулся. В глазах вспыхнуло, в голову ударила тупая боль, и мне пришлось проморгаться.

Над Пястовом стояла мана. Плотным, тяжёлым слоем, какого я не видел ни в ковенской лаборатории, ни в пещерах у Сизого Кряжа. Она заполняла развалины целиком, до самой земли, и поднималась над ними, и границы у неё не было.