Книга Чёрный ратник 6, страница 122 – Макс Гато

— Быстро добрались, — заметил Клим.

— Испугался я, — Фома сглотнул. — Сам Куприяныч в двух шагах лежит. И на нём ни раны, ни пореза, ни синяка. Лежит на спине, рот разинут, глаза открытые. И по нему чернота идёт, тут вот, от груди к рукам, тонкими прожилками, как трещины по льду.

Громов очень медленно выпрямился. Я не смотрел на него, но почувствовал, как в избе стало тяжелее: зелёная аура пошла у него сама, без спроса.

— Я в лес кинулся, — продолжал Фома, — и до утра просидел в овраге.

Фома затих, но времени на промедление у нас не было.

— Говори, — приказал я. — Что там утром было.

Плотник поднял голову.

— Все по дворам лежат, — тихо проговорил он. — Кто в дверях, кто посреди двора, кто на крыльце. И все как Куприяныч, ни у одного ран не видно.

Он снова отхлебнул из ковша и вдруг сжал его так, что дерево скрипнуло.

— Ваше благородие… Только я говорю «все», а на самом-то деле вовсе и не все. Потому как полдеревни исчезло.

Луна, стоявшая у печи, повернулась к нему.

— Как это — исчезло?

— А так, госпожа. Не было их там. Ни живых, ни мёртвых.

Я подошёл ближе.

— Что ещё из деревни исчезло?

Фома моргнул, соображая, о чём его спрашивают.

— Да ничего, — сказал он наконец. — В том и дело, что ничего. Ни зерна, ни скотины, ни утвари. У нас закрутки в погребах с прошлого года стоят, так они и стоят. Куры по дворам бегают. Корова у Матрёны мычала недоеная, а самой Матрёны нет.

Он опустил ковш на колени.

— Батьки моего нет. Сестры с мужем нет. Соседей нет, и детей ихних нет. А сундуки полные.

Почерк был знакомым. Слишком знакомым. Я хлопнул Фому по плечу.

— Молодец, что бросился сюда.

А затем я вышел из избы, и Громов выскочил следом раньше, чем закрылась дверь.

— Тим. Я с тобой.

Я обернулся. Даже в темноте на его лице читалась решимость, а глаза у Матвея горели зелёной аурой.

— Хорошо, — ответил я. — Я никого оставлять и не собирался.

Матвей коротко кивнул и зашагал к конюшне, не дожидаясь других слов.

Собрались быстро. Я взял Громова, Ярославу, Соловьёва и Прохора — больше никого. Малый отряд идёт быстрее, а ехать предстояло всю ночь.

Ивана я оставил. Он спорил недолго, потому что сам понимал: ауру он получил накануне и пока не знал, что с ней делать, а лезть с таким в лес, где ходят твари, было глупо. Но вид у него, когда я сказал ему остаться, был такой, будто его лишили жалованья за полгода.

Зарецкого трогать я тоже не стал. Он сидел в Серебово над своей плитой, и вытаскивать его еще раз было нельзя.

Луна вышла наружу, проводить нас. Она ничего не спрашивала. Просто стояла у коновязи, кутаясь в плащ, и смотрела, как мы седлаем лошадей.

Я подтянул подпругу и повернулся к ней.

— Хлопов пишет в Саровск в конце месяца, — сказал я. — Про Храбровку там не должно быть ни строчки.

— Не будет, — заверила меня Луна.

Она помолчала, разглядывая мою руку на седле.

— Вас пятеро, Тим, — мягко произнесла она.

— Мы туда не драться едем.

— Так всегда говорят, — слабо улыбнулась Луна.

Я сел в седло.

Луна отступила на шаг и подняла голову.

— Возвращайся, — сказала она.

Я только кивнул. И мы рванули к Храбровке. Гнали мы всю ночь и весь следующий день, останавливаясь только чтобы дать отдышаться лошадям.

Храбровка лежала ближе, чем Браневка, и намного ближе, чем Вельча, — прямо на восток, на самом краю долины. Одним броском без ночёвки туда доходили, если не жалеть коней.