Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 46 – Ласковый Звездочет

Вторая, и она была важнее: я не знаю, кто придумал этот запрет, — но знаю, кому он выгоден.

Я показал: кто сказал? Кто это сказал первым?

Тисса подняла глаза и медленно, очень отчётливо, глядя мне прямо в лицо, провела в воздухе спираль.

За мной пришли утром седьмого дня.

Черпак и с ним двое. Не грубо — но и не спрашивая.

Меня привели во двор, где уже стояли человек шестьдесят, и это была не толпа зевак: люди стояли полукругом, по краю, оставив середину пустой.

Такой пустоты я в жизни насмотрелся достаточно, чтобы понимать, что в неё сейчас кого-то поставят.

В середину поставили меня.

Спираль вышел из своего дома неторопливо, как всегда, и заговорил, и говорил он на этот раз не мне, а двору, и говорил долго.

Я разобрал шесть слов и три из них были «нож».

Он показал на мой пояс. Потом обвёл рукой людей. Потом произнёс что-то короткое, и по двору прошло движение — не злое, оживлённое. Как перед представлением.

А потом он посмотрел вбок и назвал имя.

Из-за спин вышел Обрыв.

Он был без рубахи, босой, и на ходу разматывал с левой руки полосу ткани. Не смотрел на меня. Смотрел куда-то в землю перед собой.

Я стоял в пустом кругу, и до меня очень быстро дошло, что происходит.

Мне вчера принесли благодарность за лодку. Одиннадцать человек. Один из них хлопнул меня по плечу.

Спираль это тоже видел.

И назначил проверку.

Не отобрать нож — отобрать нельзя, он же его сам мне при всех отдал. А вот выяснить при всех, имеет ли право чужак носить лучшее железо на острове, — можно.

И проверять будет не он.

Проверять будет тот единственный человек, который за шесть дней ни разу не назвал меня дураком.

Обрыв домотал ткань, бросил её на землю и наконец поднял на меня глаза.

Взгляд у него был извиняющийся.

Что мне сильно не понравилось. Извиняются заранее, когда собираются сделать хорошо.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Ставку я понял. Ставку Спираль объявил двору вслух, и три раза в его речи было слово «нож».

А вот правил мне никто не объяснил.

Это, если хотите знать, и было самое неприятное во всём деле. Я стоял в пустом кругу перед шестьюдесятью людьми, напротив меня разминал плечи молодой мужик, я точно знал, за что мы бьёмся, — и не знал ответа ни на один из вопросов, с которых начинается любая драка.

До чего идём? До первой крови? До того, как один не встанет? До смерти?

Можно ли бить в горло? Можно ли ломать? Что здесь считается победой, а что — позором? Кто останавливает?

Я перебрал в голове всё, что видел за восемь дней, и не нашёл ни одной подсказки. Драк при мне не было. Ни одной, даже пьяной, — потому что тут, кажется, и пили-то нечего.

Я поймал Тиссу глазами. Она стояла с краю, у стены, и лицо у неё было такое, что мне стало ещё хуже.

Я показал: до чего? Провёл ребром ладони по горлу и поднял брови.

Она замотала головой — резко, испуганно.

Ну хоть что-то.

Тогда я показал: связать? Изобразил руки за спиной.

Она чуть кивнула. Неуверенно.

Потом показала: лежит. Положила ладонь плашмя. И сверху накрыла второй. Понял.

До того, как один окажется на земле и второй его удержит. То есть до контроля, а не до крови.

Это меня несколько успокоило — ровно до той секунды, пока я не сообразил, что это она думает, что так, потому что так делали при ней.