Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 228 – Ласковый Звездочет

Я им отказал.

Я не стал произносить речей — во-первых, у меня и слов бы не хватило, во-вторых, речь тут была бы худшим из возможного.

Я сказал три вещи.

Первое. У нас двадцать три ямки, потому что они пришли.

Второе. У них будет тридцать пять, потому что мы пришли.

Третье. А потом придут те, кто считает нас обоих.

И показал на восток.

Меня не послушали.

То есть послушали, но не убедились: они разошлись, и через час стало известно, что человек пятнадцать собираются идти на отмель сами.

Их остановил не я. Их остановил Кинт.

Он вышел им наперерез с восемью и сказал одну фразу.

Я её услышал издалека и разобрал целиком.

Он сказал:

— Пойдёте — пойдёте мимо меня.

Ему было двадцать два.

Три дня назад он был лучшим лодочником посёлка и племянником хозяина.

Пятнадцать взрослых мужиков постояли, посмотрели на него и разошлись.

Вот тогда я понял, что всё уже произошло, и произошло без меня.

Три чёлна вернулись на четвёртый день.

Шли они странно: медленно, вразнобой, вдоль самого берега, и на носу переднего что-то торчало.

Я долго смотрел и не мог понять что, и понял только через минуту: ветка. Свежая, зелёная, воткнутая в носовую развилину.

Что это значит, я не знал.

Понял я не по ветке. Понял по человеку: с переднего чёлна на мелкое сошёл один, без оружия, и пошёл к берегу с раскрытыми ладонями, поднятыми на уровень груди, и шёл он медленно, чтобы все успели рассмотреть.

Вот это я прочёл сразу, потому что это читается одинаково везде и всегда.

Они пришли за своими.

Старшим у них был тот второй, о котором рассказывал Тавво: не тот, кто командует, а тот, кто считает.

Мы говорили с ним часа полтора.

Точнее, говорили Кинт, Вирро — которого я привёл специально — и я, а он в основном слушал.

Я отдал ему тридцать пять человек. Даром.

Без выкупа, без условий, без единой оговорки — просто сказал: забирайте.

Он мне не поверил.

Он полчаса искал, в чём подвох, и предлагал мне то одно, то другое, и я всё это время повторял одно и то же слово, потому что других не было.

А потом я сделал вторую вещь, и вот она была расчётом.

Я велел принести воду.

Ту самую, которой у нас не было: разведённую морскую с соком, по два глотка, которую двести человек пили четвёртые сутки.

Мы напоили тридцать пять пленных перед тем, как их отдать.

Из общего.

Мне это не простили года три.

Я это знал заранее и всё равно сделал, и вот почему.

Тридцать пять человек уйдут на восток и будут там жить.

И каждый из них до конца своих дней будет рассказывать одну историю.

Не про то, как их разбили — про поражение рассказывают неохотно и всегда неправду.

Они будут рассказывать, что на маленьком острове, где вода дороже меди, их напоили из общего перед тем, как отпустить.

Это дороже любой обороны.

Потому что оборона держит одну ночь, а такая история ходит по берегам двадцать лет и решает, к кому идти в следующий сезон, а к кому не стоит.

Я это не придумал.

Меня этому учили, и учили теми же словами: работа с местным населением после операции важнее самой операции, потому что операция кончается, а население остаётся.

Я двенадцать лет слушал это на занятиях и считал канцелярщиной.

Камень я вставил обратно на четвёртый день, вечером, когда последний чёлн отошёл от берега.

Один.

Акар обещал показать и не показал, потому что на третий день у него начался жар, и он три дня был не здесь, и Дулла в те дни на вопросы не отвечала.