Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 214 – Ласковый Звездочет

Женщина зачерпывала, обходила ряд и давала каждому по два глотка, и шла дальше, и потом заново.

Ровно так, как я месяц назад показывал Дулле, стоя во дворе с горшком солёной воды и растёртым инжиром: понемногу и часто.

Она это запомнила и научила остальных, и никто из них не знал, откуда это взялось.

Дети не кричали и не просили.

Сто тридцать человек сидели на камнях двое суток без воды, и, когда наконец принесли, никто не рванулся и не полез.

Они сидели и ждали своей очереди.

Они выросли на острове, где воду дают по счёту и где человек, полезший вперёд, обходится своему дому в глиняный брусок.

Туло сидел с краю.

Он был там за старшего в среднем месте — старика поставили к детям, потому что драться он не мог, а сидеть с полусотней детей двое суток может не всякий.

Он меня увидел и кивнул.

И спросил.

Он спросил, целы ли дома.

Я стоял и смотрел на него и не мог сказать ему, что три дня назад залез на крышу его дома с копьём и сбил с неё глину, и обрушил балки, потому что он стоял на границе разрыва.

Я сказал: нижний ряд цел. Он кивнул.

Он жил не в нижнем ряду. Он жил четвёртым от края в верхнем.

Он всё понял по тому, что я сказал не то, о чём он спрашивал, и не стал переспрашивать.

Мы с ним про его дом не говорили никогда — ни в тот день, ни потом.

Копьё из Акара вынимала Дулла.

Её привели наверх — она сама поднялась, бросив своих раненых на двух женщин, потому что ей сказали, кто ранен, и она пошла.

Вошло под рёбра слева, снизу вверх, сантиметров на пятнадцать. Наконечник обсидиановый, широкий, обломился внутри — древко вышло, лезвие осталось.

Она его достала.

Я держал Акара за плечи, и он не издал ни звука, и на середине потерял сознание, и это было к лучшему.

Кровь шла тёмная, ровная, без толчков.

Я это уже видел — в первый свой день на этом острове, на бедре у мальчишки, придавленного доской.

Дулла сказала, что он, скорее всего, выживет.

Она сказала это не мне и не сразу, а часа через полтора, когда его перенесли вниз и уложили в тени.

Она сказала: если через четыре дня не будет жара — будет жить.

Жар был. На третий день.

Он пришёл в себя на рассвете, ненадолго, и первое, что сделал, — стал шарить здоровой рукой рядом с собой.

Я подложил ему камень под ладонь.

Тот самый серый обломок, который он вынул из развилки и с которым его ранили.

Он его нащупал, сжал и успокоился.

Он сказал мне тогда три вещи, и говорил он тяжело, с остановками, и я переспрашивал.

Первое. Он показал на камень и на развилку наверху и сказал:

— Не раньше, чем уйдут.

Я понял. Пока последняя их лодка не отвалит от берега, камень не ставить: если поставить раньше, вода вернётся через трое суток, и трое суток они будут сидеть и ждать её.

Пусть уходят от сухого.

Второе. Он сказал:

— Потом сам поставишь.

Я показал: не знаю как.

Он сказал, что покажет, и что это просто, и что он покажет, когда сможет встать.

Это была первая ложь, которую я от него услышал, и он произнёс её ровным голосом, и я сделал вид, что поверил.

Третье он сказал уже совсем тихо, и я наклонился, и всё равно переспрашивал дважды.

Он спросил про сына.

Я сказал, что не знаю, что обвод стоит, что там не были.

Он закрыл глаза и полежал. Потом сказал:

— Они не откроют.

И через паузу — и это единственный раз за всё, что было между нами, когда я услышал в его голосе что-то, кроме счёта: