Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 213 – Ласковый Звездочет

— Он тебя бил?

Тавво покачал головой. И сказал:

— Он мне давал воду.

Чаша была наполовину полна.

То, что в ней стояло, было всё, что осталось на острове.

Литров триста, может, четыреста.

И больше не прибавлялось ни капли, потому что за два часа до этого мы своими руками отвели воду в скалу на трое суток.

Тисса вылезла из трубы, когда мы ещё считали убитых.

Двенадцать женщин, одна за другой, из переливного лотка под чашей — из дыры, шириной в две ладони, откуда двадцать лет сливали остатки для скота.

Они пролежали в этой трубе четыре часа.

Первой вылезла Тисса, и на ней не было живого места на плечах и локтях, потому что триста метров ползком по камню в темноте с горшком, увязанным в тряпку, — это триста метров.

Она встала, отряхнулась и посмотрела на чашу. Потом на нас.

Потом на Акара, который сидел на камне и держал на коленях серый обломок, и на копьё, торчавшее у него из бока.

И сказала одно слово:

— Носим.

Они носили воду четыре часа.

Двенадцать женщин, потом двадцать, потом весь посёлок, кроме тех, кто не мог стоять.

И вот тут выяснилась одна вещь, над которой я потом смеялся не меньше года.

Двенадцать женщин четыре часа пролежали в каменной трубе, вылезли из-под чаши посреди боя, увидели, что вода в чаше не прибывает, — и первое, что сделала Тисса, это отправила двоих обратно в трубу.

Вниз. С полными горшками.

Потому что по трубе до нижнего ряда триста метров под уклон, а по тропе — те же триста метров, но с людьми, которые дерутся.

Я узнал об этом, когда снизу пришёл человек и сказал, что вода идёт из жёлоба.

Я довольно долго стоял и пытался понять, что он имеет в виду.

К обеду по трубе ходили в обе стороны, и внизу, у выхода в лощине, сидел мальчишка и принимал горшки, и на третьей ходке кто-то из женщин крикнул ему снизу вверх, в трубу, чтобы шёл быстрее, — «Курса велел».

Курса ничего не велел. Курса в этот час сидел на камне у пустой чаши и не мог придумать вообще ничего.

Это была первая работа на том острове, которую сделали целиком без меня и в которой моё имя было просто способом сказать «так надо».

Я потом сообразил, что именно с этого дня оно и стало значить что-то.

Это, вообще-то, обычная история.

В любой конторе рано или поздно наступает день, когда кто-то говорит «так распорядились», и все делают, и распоряжения такого никто не отдавал, и дело от этого идёт лучше, чем шло бы с распоряжением.

Приятного тут мало.

Человек, чьим именем начинают распоряжаться другие, довольно быстро перестаёт понимать, за что он отвечает, и я это знал по службе — только там за этим стоял устав, а тут не стояло ничего, кроме того, что я уже больше двух месяцев считал вслух при всех.

Вниз, на террасы, к детям, которых не поили вторые сутки.

Вниз, к Дулле, к девятнадцати раненым, из которых к утру осталось семнадцать.

По три-четыре литра за ходку. Триста метров вниз, триста наверх.

Я сходил на террасы один раз.

Не потому, что был нужен, — я там был не нужен совершенно. Я пошёл, потому что не мог больше сидеть.

Три места на южном склоне, за гребнем, где вторые сутки сидели сто тридцать человек: дети, старики, кормящие и по одной взрослой женщине на каждое место.

Я подошёл к среднему, когда туда донесли третью партию.

Их поили не из горшков.

Горшков было мало, и из горшка ребёнок выпивает столько, сколько успеет, а успевает он много. Их поили черпаком.