Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 168 – Ласковый Звездочет

Секунды три. В проходе шириной в три шага три секунды — это очень много.

Туда влезли двое, и один достал мужика из второй тройки в бедро, и его выволакивали назад по гальке за подмышки, и он орал.

Дыру закрыли собой те, кто стоял ближе, — без всякого счёта, просто телами, — и я тогда впервые за весь бой заорал не число, а что-то совершенно бессмысленное.

Мы восстановили счёт через две смены. Стоило это одного человека на носилки и, я думаю, лет пяти моей жизни.

А они не менялись.

Вот в чём было дело, и я на это надеялся, но не был уверен.

Они пришли не воевать. Двадцать лет тут никто не сопротивлялся, и последний раз строй против строя они, наверное, видели где-то в другом месте и очень давно.

Впереди у них стояли лучшие. Естественно — лучшие лезут первыми.

И эти лучшие простояли в проходе первую попытку целиком, минут пять.

К концу пятой минуты они выдохлись.

А я к этому моменту сменил своих трижды.

Они откатились первый раз на седьмой минуте.

И отогнали их не мы.

Потому что впереди у них стояли уже не лучшие, а те, кто оказался под рукой, а против них выходила третья по счёту свежая тройка, и это стало заметно.

Второй раз они полезли немного погодя и полезли умнее: попробовали одновременно с двух сторон, послав человек восемь по камням левее, вдоль скального выступа.

Там нет прохода. Там надо лезть, и лезть с занятыми руками.

Их встретили сверху камнями — не пращники, у тех уже кончались боеприпасы, а бабы с террасы.

Ушли.

Между второй попыткой и третьей вышла пауза, и за неё я один раз сходил наверх.

Раненых таскали во двор за обводом, где Дулла с четырьмя женщинами устроила то, что я неделю назад назвал бы перевязочной, а на деле это была утоптанная площадка под навесом из шкур, вода в трёх питтах и полотняный свёрток с сухими травами.

К этому часу у неё лежало одиннадцать.

Я простоял там недолго и больше не поднимался.

Дело было не в том, что некогда, хотя было некогда. Я увидел, как она работает, и понял, что мне там делать нечего.

Она не суетилась. Она распределяла.

Она смотрела на человека три секунды и говорила одно слово, и его несли либо в тень к стене, либо ближе к воде, либо в дальний угол.

При мне принесли парня с распоротым животом. Она посмотрела на него ровно те же три секунды и сказала:

— Туда.

Дальний угол я понял на второй минуте.

Туда клали тех, с кем она ничего не могла.

Я тогда, стоя у входа, подумал одну вещь, которую до сих пор считаю правильной.

Я неделю учил их всему, чему успел: узлам, счёту, сменам, повторению своими словами.

А сортировку раненых — то есть самую тяжёлую и самую страшную работу, которая есть на войне, — она умела сама.

Без меня. Тридцать лет.

Я ей только воду наладил.

Третий раз был на исходе получаса, и вот он был самым тяжёлым.

Тогда они уже поняли про проход.

Они пустили вперёд восьмерых со связанными в один ряд щитами — не щитами даже, а плетёнками, обтянутыми шкурой, которые у них лежали на вардах, — и пошли не рывком, а шагом, вплотную, упираясь.

Это была правильная работа.

Они дошли до нас и стали давить, и в проходе стало тесно так, что копьё уже не поднять, и всё свелось к тому, кто кого передавит.

Вот тут нас чуть не сломали.

Вытащил нас Кинт.

Он в этот момент стоял во второй тройке и должен был выйти вперёд через сорок секунд.