Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 167 – Ласковый Звездочет

Бой у прохода шёл минут сорок, и я расскажу, как он был устроен, потому что устроен он был просто и потому что это единственное, что я на том острове действительно придумал.

Галечник переходит в посёлок одним местом.

Там, где пляж упирается в склон, между крайним домом нижнего ряда и скальным выступом, есть подъём — метров двадцать вверх, и в самом узком месте он шириной в три шага.

Три шага — это два человека плечом к плечу и всё.

Значит, сколько бы их ни было, драться со мной одновременно могут двое.

Это и есть весь фокус, и он старше меня на пять тысяч лет: в узком месте численность не работает.

Только у этого фокуса есть цена, и её обычно не считают.

Человек, дерущийся всерьёз — по-настоящему, копьём, в упор, — выдыхается за полторы минуты.

Не устаёт. Выдыхается. У него начинают трястись руки, он перестаёт видеть боковым зрением, и на третьей минуте он делает то, за что его убивают.

То есть узкий проход держат не тем, что там стоят самые сильные.

Его держат тем, что там всё время стоят свежие.

Мы это отработали за неделю, и отрабатывали мы это дольше всего остального, и людям это нравилось меньше всего, потому что выглядело глупо.

Тридцать копейщиков.

Трое стоят в проходе — двое впереди, один сзади с длинным копьём поверх плеч.

За ними — следующая тройка вплотную.

За ними — третья.

По счёту — я считал вслух, и это была моя единственная работа, потому что больше я в тот час ничего полезного не делал, — передняя тройка отступает в сторону, не назад, а вбок, прижимаясь к стенкам, и следующая проходит между ними вперёд.

Смена занимает две секунды.

Мы её отрабатывали в спокойной обстановке сто раз, и первые тридцать раз это была свалка, а на восьмидесятом стало получаться.

Я считал вслух.

Считал я по-русски, потому что на счёте до девяноста мой островной кончался, и весь тот час над проходом стоял человек, орущий чужие числа, и никто не понимал ни одного, и всем было всё равно, потому что понимать надо было два слова, и эти два я говорил на их языке.

— Раз. Вбок.

И через полторы минуты снова:

— Раз. Вбок.

Про то, как это было, я скажу коротко, потому что подробно не смогу.

Пахло горячим камнем и рыбой. Рыбой — потому что у крайнего дома нижнего ряда на жердях висела сеть, и её за ночь никто не убрал, и всю драку я стоял в трёх шагах от чужой сети, и запах был такой, будто мы деремся на рынке.

Под ногами была галька, и она ехала. Это выяснилось на первой же смене: человек, отходящий вбок, едет пяткой, и я потом полдня не мог понять, почему на отработке всё было чисто, а тут поехало, — а потому, что отрабатывали мы на утоптанной земле во дворе.

А лицо человека напротив на второй минуте становится очень обыкновенным. Не страшным, не злым. Красным, мокрым, с открытым ртом, как у мужика, который таскает мешки в гору. Он смотрит не на тебя, а на твоё копьё, и вот это и есть единственное, что тебе про него нужно знать.

Это, между прочим, было единственное, о чём мы с Кинтом спорили в ту неделю: он говорил — пусть меняются, когда устанут.

Я сказал: тот, кто устал, уже не сможет отступить в сторону.

Он согласился на четвёртой смене, когда увидел, как это выглядит.

А на шестой смена не получилась.

Передняя тройка пошла вбок, задняя пошла вперёд, и один из передних — тот самый, что ехал пяткой, — не ушёл, а остался, и на его месте оказалось двое, а слева открылось.