Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 159 – Ласковый Звездочет

Она кивнула.

И спросила второе, и вот второго я не ждал:

— Ты это уже делал?

Я сидел на сухой каменной стенке чужого острова, под звёздами, которых в моём мире уже никто толком не видит, и держал во рту триста слов. И рассказал.

Вот что я сказал. Дословно, потому что я это помню.

— Был человек. Мой. Молодой.

— Была работа. Ночью. Под водой. Внутри железа.

— Там был проход. Один. Я думал — один.

— Я сказал ему: стой здесь. Держи.

— Я ушёл вперёд.

— Там был второй проход. Я его не нашёл. Я смотрел и не нашёл.

— Он держал. Долго.

— Я вернулся. Поздно.

Восемь фраз.

Я потом много раз пробовал рассказать это по-русски — самому себе, вслух, ночью, — и получалось у меня всегда длинно, и всегда с объяснениями, и в объяснениях всегда было, почему я был прав.

А на двухстах пятидесяти словах чужого языка объяснений не помещается.

Помещается только то, что было.

Она спросила:

— Он умер?

— Да.

— Ты знал, что он умрёт?

— Нет.

Она помолчала.

И задала последний вопрос, и это был самый тяжёлый вопрос, который мне задавали в жизни:

— Ты имел право сказать ему «стой»?

Я не ответил.

Я сидел и молчал долго, и она не торопила. Потом сказал:

— Не знаю.

И она — я это запомнил на всю жизнь — сказала:

— Хорошо.

Про тот вечер в Баренцевом я не рассказывал никогда и никому.

Мы стояли на катере обеспечения с восемнадцати часов. Полярная ночь, ноябрь, ветер восемь-девять, на палубах наледь. Работа была на полночь.

Пять часов ожидания — самая скверная часть любой работы: всё проверено, всё готово, и надо сидеть.

Ерёмин своё снаряжение проверил за двадцать минут, а потом стал проверять моё. Он всегда так делал — не потому, что не доверял, а потому, что не мог сидеть. Я ему сто раз говорил не лезть. Он кивал и лез.

В тот вечер он третий раз перебрал мой аппарат и сказал, что у меня травящий клапан «шепелявит».

Я послушал. Клапан не шепелявил. Он его всё равно перебрал.

У него был термос. Здоровый, старый, зелёный, с треснувшей пробкой, который он таскал во все выходы и над которым все ржали.

Кофе он предложил мне трижды: в семь, в девять и в половине двенадцатого, за полчаса до входа в воду. Я трижды отказался — перед погружением не пью, и он это знал не хуже меня.

Я сказал: Серёж, ну ты что.

Он посмотрел на термос, потом на меня и сказал:

— Да я не тебе. Я себе четвёртую наливаю, а одному пить неудобно.

Мы просидели эти пять часов, разговаривая ни о чём.

Про то, что на базе опять не выдали нормальные перчатки. Про то, что у Тищенко родился племянник и Тищенко всех задолбал фотографиями. Про машину, которую Ерёмин хотел взять весной и не мог решить какую. И про дочь.

Ей было два года, и она в тот месяц выучила слово. Одно.

«Нет».

Она говорила «нет» на всё. На кашу — нет. На спать — нет. На «пойдём гулять?» — нет, и тут же начинала одеваться.

Он говорил: я думал, первое слово будет «папа». Он говорил: Ленка ржёт, говорит, вся в тебя. Он говорил: я ей звоню по видео, а она смотрит на меня и говорит «нет».

И хохотал, и я хохотал, потому что рассказывал он смешно.

Он ничего не сказал мне в тот вечер. Ни одного слова, которое можно было бы потом вспоминать и придавать значение. Не просил ничего передать. Не жаловался, не философствовал, не давал советов.

Он пять часов болтал про перчатки, про машину и про то, что двухлетний ребёнок говорит «нет».