Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 141 – Ласковый Звездочет

То есть нарушив то, за что отвечают.

Два месяца он молчал не потому, что берёг тайну. Он молчал потому, что цена вопроса была ровно одна: сказать вслух имя мёртвой.

А сегодня он посмотрел на меня, привязанного к столбу, и на Дуллу, и на двор, и решил, что теперь можно.

Я потом много раз думал, что мне на том острове дороже всего далось, и всякий раз выходило одно: за меня заплатил семнадцатилетний мальчишка, у которого не было ничего, кроме запрета, — и он отдал запрет.

Вот здесь всё и кончилось.

Кончилось не на моих трёхстах словах и не на шнуре с узлами. Не шесть могил в одном ряду и не арифметика Акара, которую я не мог опровергнуть.

Семнадцатилетний пацан, снял рубаху и сказал, что видел живого человека, которого тридцать лет как похоронили.

Потому что вся эта система стояла на одном. Взятых считали мёртвыми.

Их поминали. Им ставили сосуд. Их имя произносили один раз и больше никогда, и после этого о них нельзя было спрашивать, и никто не спрашивал.

И арифметика Акара работала только при этом условии: шестьдесят человек за тридцать лет — это шестьдесят мёртвых, и их сравнивают с теми, кто был бы мёртв без договора.

А если они живы — считать надо иначе.

Тогда это не шестьдесят похорон.

Это шестьдесят человек, которые где-то есть.

Акар не сказал ни слова.

Я на него смотрел не отрываясь всё то время, пока говорил Тавво, и я готов поручиться: он не знал.

Он был человек, который знал всё. Он двадцать лет отдавал людей по счёту и считал, что отдаёт их на смерть, потому что так ему сказал отец и потому что оттуда никто не возвращался.

Он стоял посреди двора и слушал, как ему объясняют, что тридцать лет он торговал не смертью, а чем-то другим, и что это другое хуже.

Он ничего не сказал.

Он просто перестал говорить и до конца собрания не произнёс больше ни одной фразы.

«Товарищи курсанты, про работу с добровольцами.

Вам будут придавать людей, которые не служили. Ополчение, дружина, местные, кто угодно.

Первое и главное: не пытайтесь их обучить. У вас нет на это ни года, ни трёх месяцев. Всё, чему вы их научите за неделю, они забудут в первую минуту.

Им не нужно знать теорию. Им не нужно знать ваш замысел целиком, и уж точно не нужно знать, почему вы решили именно так.

Им нужно знать три вещи.

Первое: цель. Одна. Простыми словами. Не удержать рубеж, а чтобы вон те не прошли вот здесь.

Второе: границу. Что делать нельзя ни при каких обстоятельствах. Не список запретов — одну-две вещи, самые страшные.

Третье, и без этого первые две не работают: кто принимает решение.

Один человек. Названный. Все должны знать его имя и все должны знать, кто вместо него, если его не станет.

Не потому, что он умнее. Потому что группа, в которой в трудную минуту не ясно, кого слушать, перестаёт быть группой за сорок секунд».

Гуляев. И это, между прочим, единственная его лекция, конспект которой я потом переписывал от руки.

Я попросил слова второй раз.

Мне дали не сразу — во дворе к тому моменту кричали все, и кричали друг на друга, и я просто сидел и ждал, пока выдохнутся. Потом встал.

И сказал три вещи. Три, потому что больше человек не запомнит и потому что я к этому готовился неделю.

Первое.

— Завтра придут лодки.

Показал на солнце и провёл рукой дугу: встанет, сядет, встанет.