Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 138 – Ласковый Звездочет

Я встал, насколько позволяла верёвка. И заговорил.

Я не буду пересказывать, как это звучало.

Скажу честно: это было ужасно.

Я говорил медленно, коряво, с чудовищным произношением, путал окончания и дважды остановился, потому что не находил слова, и мне подсказывали из толпы.

Я подготовил речь заранее — я весь вечер у столба её собирал, — и я всё равно на середине сбился.

Но я сказал главное, и сказал его так, чтобы поняли даже дети.

Я сказал:

— Каждый год после ветра приходят лодки.

Двор молчал.

— Каждый год мы даём им зерно. Коз. Чёрный камень.

Молчали.

— И людей.

Я не знал, чего ждать.

Я думал — крик. Я думал — на меня бросятся. А получилось хуже. Двор не удивился.

Сто восемьдесят человек молча выслушали, как чужак называет вслух то, что, по моему представлению, было страшной тайной, — и не удивились.

Знали не все. Но знала половина. Может, больше.

Просто об этом не говорили вслух, и оттого каждый думал, что знает только он.

Я тогда, стоя у столба, впервые понял, как эта штука вообще держится тридцать лет. Не на тайне. На молчании.

Тайна — это когда никто не знает. Молчание — это когда знают все и каждый уверен, что он один.

И тайну можно раскрыть.

А с молчанием ты ничего не сделаешь, потому что ты его не раскрываешь — ты его просто нарушаешь, и тебе за это отвечают: ну и что? Мы и так знали.

Я всё-таки договорил.

Я сказал про шнур — про четыре участка и про то, что в четвёртом шесть узлов с человеческим волосом.

Я сказал: раньше двое. Теперь шесть.

Я сказал: детей берут сверх счёта, и я не знаю зачем.

И я сказал последнее, что было у меня заготовлено, и это была единственная фраза, которую я выучил наизусть до последнего звука:

— Хозяин отдаст нижний ряд.

Вот тут двор взорвался.

Кричали долго.

Кричали в основном верхние — те, кому это было оскорбительно; кричали, что чужак врёт; кричали, что он и должен так говорить, потому что его самого записали в счёт. Нижние молчали.

Это, кстати, я тоже отметил: нижний ряд не закричал ни разу. Они стояли и смотрели на Акара.

Ждали, что он скажет.

Он сказал.

Он дождался, пока крик выдохнется, и всё это время стоял неподвижно, и потом заговорил, и заговорил спокойно.

И не стал отрицать. Ничего.

Ни дани. Ни договора. Ни того, что верх будут держать, а низ нет.

Он подтвердил всё, что я сказал, пункт за пунктом, тем же ровным голосом, каким читал долги.

И вот тогда мне стало по-настоящему нехорошо, потому что человек, который не защищается, обычно собирается нападать.

Он повернулся к двору и задал один вопрос.

Он задал его просто, без нажима, и он адресовал его не мне.

— Сколько нас было при моём отце?

Ответили несколько голосов сразу. Кто-то сказал число. Он кивнул.

— Триста сорок.

Показал на посёлок.

— Сколько сейчас?

Помолчал.

— Двести десять.

И вот тут он сделал то, чего я никак не ждал.

Он показал рукой в сторону седловины — туда, где за гребнем лежит склон с ямками.

И начал считать вслух.

Он назвал первый ряд. Тот самый, нижний, самый заплывший.

Шесть могил в один ряд. Три больших и три маленьких.

Он сказал: это было до договора.

Они пришли, потому что могли, взяли, что хотели, и ушли, и вернулись бы через год.

Мой отец пошёл к ним, сказал он. Взял шесть человек. Вернулись двое.

И потом он спросил второй вопрос, и вот этот вопрос я вспоминаю до сих пор.