Книга Тысячи осеней. Том 1, страница 355 – Мэн Сиши

В ту эпоху тогонская знать пребывала под влиянием Центральной равнины, весьма хорошо говорила на языке ханьцев, пользовалась их письменностью и даже переняла манеру одеваться по-ханьски. Вот отчего, когда на ярмарку Свернувшегося дракона хлынули жители Центральной равнины, никто и разобрать толком не умел, кто будет из ханьцев, а кто из тогонов, а то и вовсе могли принять Фусычэн за Чанъань и подумать, что никуда не уезжали.

За городом нередко строили павильоны, где можно было укрыться от дождя, и таким был павильон Инь-Ян. Никто не знал, когда его поставили, но название ему дали оттого, что он замер между горами с одной стороны и рекой с другой, как бы разделяя два начала: Инь и Ян, воду и горы.

Зодчий, возводивший его, во всем подражал павильонам Центральной равнины, и лишь мелкая резьба карнизов и углов крыши выдавала, что строили его вовсе не ханьцы. С той поры уже минуло много лет, и под затяжными дождями три иероглифа «Павильон Инь-Ян», выкрашенные черной краской, порядочно облупились, отчего показался изначальный цвет дерева.

Янь Уши стоял в том павильоне, заложив руку за спину, и, как видно, стоял уже давно. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль, держался он спокойно, без малейшей тревоги, будто бы просто любуется дождем, пока ждет кого-то.

Наконец вдали среди влажной листвы и деревьев показался человек в черном одеянии буддийского монаха. На голове – ни волоска, лицо – исключительно благонравное и приятное, пускай в уголках глаз и наметились первые морщинки, что оставили иней и ветра прожитых лет. В одной руке он держал зонтик и не спеша направлялся к павильону.

— Амитофо. Глава Янь, надеюсь, вы в добром здравии? – поздоровался этот человек, хотя был еще далеко, но голос его прозвучал ясно, каждое слово прекрасно слышалось, будто он стоит подле своего собеседника. В его тоне не было никакой грубости или угрозы – сугубо светская вежливость, обыкновенная для праздной беседы.

— После нашего расставания в Заоблачном монастыре твои волосы ничуть не отросли, – с холодной язвительностью ответствовал Янь Уши. – Видно, все твои дни проходят в беспокойствах да тяжких думах. Ну что за тоскливая жизнь! Так уж нелегка участь смиренного монаха?

Уловив в его вопросе ядовитую насмешку, наставник Сюэтин горько улыбнулся:

— Речи главы Яня по-прежнему никого не щадят.

— Дуань Вэньян условился здесь со мной встретиться, а отчего-то объявился ты, – не преминул намекнуть Янь Уши. – Неужто величественный и грозный бывший наставник чжоуского государя по доброй воле так низко пал, что сговорился с тюрками?

— После долгих лет затвора глава Янь вновь вернулся в цзянху, посеял всюду смуту, и реки крови потекли в Поднебесной. Теперь никто не знает покоя. Сей бедный монах полагает, что вместо козней вам стоило бы отыскать для себя уединенное место и сосредоточиться там на постижении боевых искусств, дабы не творить своими руками еще больше зла.

Янь Уши на его отповедь расхохотался:

— Я всегда ненавидел тебя, плешивый старый осел, с твоими-то буддийскими проповедями! Но сегодня ты наконец-то поступил умно: не стал тратить время на пустые разговоры, а сразу перешел к делу! Прекрасно!

Наставник Сюэтин потупил взор.

— Будда поощряет в людях стремление к добру: стоит мяснику отбросить нож – и он тотчас же станет буддой. Но ежели человек упорствует в своем зле, то на него обрушится гнев и мощь ваджры. Что толку проповедовать таким, как глава Янь, учение Будды? Только и остается что усмирить их силой и остановить убийством убийства.