Книга Желтые цветы для Желтого Императора, страница 258 – Екатерина Звонцова

Камни посыпались. Катана выпала у Юшидзу из пальцев, нога подогнулась. В уши хлынули вой ветра и рев шторма, воздух выбило из груди, но Окида не разжала рук.

Молнии Вызова не настигли их. Темные волны уже не были полем битвы.

Юшидзу смотрел по-прежнему мутно, но не делал ни движения, чтобы что-то изменить. До секунды, когда острые скалы оказались совсем близко, тогда он закрыл глаза – и обнял ее, словно защищая от чего-то, но она осознала, от чего, лишь услышав глухой удар. Он врезался в камни спиной и затылком. Она не ощутила ничего, кроме соленой воды, уже спустя мгновение хлынувшей в горло и нос. И во все открытые раны сразу.

— Спасибо, – за мгновение до этого прошептал он.

И море обняло их.

Они кричали в его голове – раньше Юшидзу не знал, что они могут кричать.

Океан все еще был сильнее, древнее их – они знали. Красная птица наверху тоже была сильнее, но ослабла от горя и ярости. Лишь теперь ей удалось стать больше, почти такой, как ее божественные предки, и вспыхнуть живым огнем, но она понимала, что сделала это поздно. Если бы получилось раньше, когда сердце еще не обратилось колотым льдом, Маленькая Хозяйка была бы жива.

Они знали все горькие мысли красной птицы, поэтому не боялись ее света, жара и гортанного голоса, разносящегося над горами. Они не боялись ничего.

Они хотели заполонить все – он это знал. Занять больше земли, выпить ее. Они обещали не делать дурного людям, если места будет больше, но в какой-то момент он почувствовал: многие лгут. Им нравятся кровь, дыхание, голоса. Им нравится все, что можно взять у тех, кто смиренно роется в земле рядом, кто обрезает их ветви и касается цепкими пальцами их плодов. Им нравятся воинственные крики баку, и живая страсть тех, кто уединяется под сенью крон, и злые забавы тех, кто разоряет притаившиеся на ветках гнезда, кидает к могучим корням еще живых птенцов. Для них все это – жизнь, которую приятно вобрать. Ведь наверху, у богов, они брали вдоволь, а те не замечали. Силы богов хватило бы, чтобы создать несколько вселенных.

Люди другие, хрупче. Зато жизни их ярче и насыщеннее, без пресной правильности.

Вишни думали, что он с ними заодно, и он верил, что их «Ты больше не будешь один» – это голос богов. Он ошибся, и когда они поняли, что он выбрал, несмотря на сожженные прежде мосты, то заперли его. Он устал. Ему уже было почти все равно, жаль только надежду, которую подарили печальная девушка с изуродованным – прекрасным – лицом и брат, ни дня плена не пытавшийся оттолкнуть. Позволявший тихо садиться к огню у его ног. Отказавшийся убивать в бою, звавший вернуться до самого-самого конца.

Теперь он чуть не погубил их обоих. И если Никисиру цел, то госпожу Юми… Окиду… он сломал. Сломал все, что у нее оставалось. Может, хотя бы сейчас не дал ей сломать кости?

Да.

Она тащила его – руины, которыми он стал, – на себе, тащила, сопротивляясь волнам. Держала его голову над водой и гребла, говорила что-то или даже кричала, но он не слышал сквозь шум в ушах. Вместо этого почему-то вспоминал, как она дала смыть уродливый грим. Какими чудесными оказались ее черты. Как она опускала лицо и уворачивалась от ладоней, шепча: «Вовсе я не красивая». Он не спорил. Для него – почти как для принцессы Джуни – не существовало уродства и красоты, хотя он и не мыслил так широко, на весь свет. Но близкие… Все близкие были для него прекрасны. Каждый, кто становился близким, становился прекрасным.