Книга На порубежье, страница 148 – Андрей Булычев

Сотники коротко кивнули. План был ясен: измотать врага неопределенностью, выскакивать из ниоткуда и заставить его ждать удара отовсюду.

Следующие дни слились в один бесконечный, тугой узел. Время потеряло счет: ни сна, ни продыха. Пластунские сотни Мартына и Родиона превратились в неуловимые лесные тени, которые днём и ночью метались по всей обширной линии опушки, не давая врагу ни минуты пощады. Десятки Серафима, Репеха и Урмаса работали на самом острие, действуя в лад и служа лишь приманкой. Митяй, осунувшийся, с покрасневшими от бессонницы глазами, уже привычно не замечал ни сырости, ни голода. Его дело было простым и дерзким: выскочить из тумана, ударить по дозору и начать «отход» вглубь леса.

Но стоило разъярённым данам или харью броситься в погоню за «малой горсткой», как ловушка захлопывалась. В густом подлеске их уже ждали обе пластунские сотни. Мартыновские и Родионовские сидели в засадах так крепко, что лес казался необитаемым, пока не раздавался свист Варуна. Тогда из каждой ложбины, из-за каждого ствола обрушивался сплошной, губительный ливень стрел и калёных болтов. Выманенные на открытое место кнехты гибли целыми рядами, не успевая даже вскинуть щиты против невидимого противника.

Работали в плотной сцепке с Конной дозорной сотней Степана Васильевича. Это был отлаженный бой: когда пластуны окончательно расстраивали ряды неприятеля своим обстрелом, из серой пелены доносился нарастающий гул копыт. Дозорная сотня вылетала по вырубке коротко и зло: конники вмиг довершали разгром, втаптывая остатки вражьих отрядов в грязь, и уходили обратно в чащу прежде, чем в датском лагере успевали поднять общую тревогу.

Митяй не раз видел из своего укрытия, как после их залпа конница Степана проносится мимо, словно стальной вихрь. В такие моменты он чувствовал, что они — части одного огромного капкана, который Варун Фотич медленно, но верно, сжимает вокруг предместья.

— Еще немного, — шептал он Местку, когда они, в очередной раз сменив позицию под прикрытием сотоварищей, замирали в мокром малиннике. — Совсем мы их, братка, извели. Вишь, как они у костров жмутся? Даже за водой к реке по трое-пятеро ходят, и то оглядываются.

Месток лишь молча кивнул, поправляя тетиву. Тиуру и Путша всегда были рядом: один слушал землю, другой чутко следил за лесной кромкой. В сторону крепости больше не летели огненные гостинцы — остовы вражьих камнеметов всё так же чернели у пристани, напоминая данам о дерзкой русской вылазке. Над Нарвой висел лишь густой дым от костров да низкие тучи, скрывавшие израненные стены города. Но штурмовать крепость снова враг не решался — все силы уходили сейчас на то, чтобы оборонять собственный лагерь от невидимых лесных гостей.

На исходе третьего дня характер лесных звуков изменился. К привычному скрипу стволов и шелесту заиндевелой осоки добавился новый — тяжелый, утробный гул, от которого едва заметно подрагивала почва. Митяй, затаившийся в дозоре у старой гати, первым почувствовал это движение. Это не был привычный топот конницы — земля гудела иначе. Из глубины леса доносился мерный шаг сотен, тысяч ног и натужный, надсадный хруст валежника под тяжелыми колесами.

— Идут, — коротко бросил он Путше.

Вскоре из серой хмари начали проступать очертания. Первыми, прикрывая просеку, прошли пешие сотни Андреевской бригады. Суровые воины в чешуйчатых панцирях двигались без лишних слов, держа щиты на плечевых ремнях.