Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 97 – Елена Львова

Я закрываю глаза.

Перед ними — она. Стоит у калитки, снег падает на плечи, не просит остаться. Просто смотрит. Я чувствую холод ее щек, запах мороза, тяжесть ее взгляда.

Рука сама тянется к телефону, но я останавливаю себя. Не сейчас. Но я вернусь.

Я просыпаюсь раньше будильника. Как всегда. В доме еще темно, только узкая полоска серого света пробивается сквозь шторы. Снег идет — это чувствуется по тишине: звук улицы становится мягче, глуше, будто кто-то накрыл его ладонью.

Я лежу несколько секунд, прислушиваясь. Ваня в соседней комнате переворачивается во сне, матрас тихо скрипит, потом снова тишина. Все на своих местах. Это почему-то важно.

Поднимаюсь, накидываю кофту, иду на кухню. Не включаю верхний свет, только лампу над столом. Теплое пятно ложится на столешницу, остальное остается в полутени. Чайник начинает гудеть, сначала негромко, потом увереннее. Я стою рядом, опираясь ладонями о край стола, чувствую под пальцами холод дерева.

Телефон лежит чуть в стороне. Экран темный. Я его не трогаю.

Чайник щелкает. Я наливаю чай, беру кружку обеими руками — горячо, но отпускать не хочется. Подхожу к окну. Снег идет ровно, без ветра, как будто у него нет другой задачи, кроме как падать. Готовлю завтрак сыну.

В коридоре слышится шарканье, потом скрип двери.

— Мам, ты встала?

Ваня стоит в дверях лохматый, в пижаме, которая за ночь перекрутилась на животе. Трет глаза кулаками, щурится на свет.

— Проснулся? Хорошо, давай собираться, — говорю. — Иди умываться и за стол, а то опоздаем.

— Не хочу в садик, — заявляет он с порога.

— Хочешь. Там сегодня конструирование.

Он замирает, прищуривается, оценивая, не обманываю ли.

— А ты не врешь?

— А когда я тебе врала?

— В прошлый раз сказала, что в среду будет конструктор, а было рисование.

— Потому что заболел воспитатель. Сегодня точно конструктор.

Он вздыхает, как человек, которого жизнь постоянно испытывает на прочность, и идет в ванную. Через пять минут возвращается и лезет на стул. Садится, смотрит на кашу без энтузиазма, ковыряет ложкой.

— Можно я без каши?

— Нет.

— А почему?

— Потому что будешь голодный и меня съешь.

Он хихикает, но все равно отодвигает тарелку.

— Мам, — говорит, глядя в кружку, — а дядя Марк скоро приедет?

Я наливаю ему чай, пододвигаю хлеб с маслом. Движения ровные, привычные. Поправляю на нем пижаму, разглаживаю плечи.

— Не знаю, Вань.

— А ты спросишь?

— Спрошу.

Он кивает, берет ложку и наконец начинает есть. Я сажусь напротив, пью чай, смотрю, как он управляется с кашей, иногда задумываясь и зависая над тарелкой с открытым ртом.

— Ты чай не пролей, — говорю.

— Не пролью.

Проливает. Я вытираю, он смотрит на меня виновато, потом снова за ложку.

Вчера вечером я написала ему первой: «Как Москва?» Ответ пришел через час: «Москва на месте. А у вас?» Я написала: «Снег идет. Ваня спросил, когда ты приедешь». Ответ пришел почти сразу: «Передай, что я работаю над этим».

Я смотрела на эти слова минуту, наверное. Потом положила телефон и пошла мыть посуду.

— Мам, — Ваня тянет меня за рукав. — Ты чего задумалась?

— О работе. Ешь давай.

— Я уже поел.

Он сползает со стула.

Дальше обычный утренний ритуал. Одевание, уговоры, потерянные носки. Я нахожу один под кроватью, второй в коридоре, за батареей. Ваня стоит с видом мученика, пока я натягиваю на него комбинезон.