Книга Вот и я, Люба!, страница 111 – Мара Евгеника

— Как ты смеешь так с отцом разговаривать, неблагодарная! Отец для детей это святое, — кидается на защиту своего сыночка Анна Васильевна. — Вот оно материнское воспитание. Никакого уважения к родному отцу не привила детям.

— Я что-то не поняла, бабуля, какое уважение мы должны испытывать к отцу, выразившему сомнение в отцовстве по отношению к нам, своим детям. Это первое. И второе, меня очень впечатлило заявление про алименты, на которые мой так называемый отец хочет падать, — выдержка немного подводит мою дочь, её глаза наполняются слезами негодования, голос начинает дрожать. — Мне стыдно за такого отца. Знаете, у нас в принципе не было ни отца, ни бабушки с дедушкой, поэтому лично я не буду против, если вы оба не станете со мной общаться.

После слов Анны свекровь и Толик ещё пытаются вставить свои пять копеек, но дочь моя, имея отчасти характер Гавриков, очень быстро ставит их на место.

— Мам, одевайся, мы опаздываем, — произносит дочь, украдкой мне подмигивая, — у нас же встреча. Не хорошо людей задерживать.

Из кабинета выходим практически все вместе. Ни о каких прощальных словах, конечно же, не может быть и речи, но и здесь наши родственнички оказываются на "высоте".

— Да, чтоб все свиньи твои передохли и на вас падучая напала, — обернувшись, шипит нам в спины Анна Васильевна.

— Ты, тварь, ещё пожалеешь. Эх, пожалеешь, — продолжает посыл своей мамаши Толька.

— И Вам желаем здравствовать, — смеясь, громко произносит Анька. — Мамуль, предлагаю по дороге к дизайнеру заехать в церковь, поставим свечки Семистрельной иконе Божией Матери и этим упырям тоже.

Как решили, так и едем на встречу через церковь, ставим свечи и молимся. После Семистрельной иконы я долго стою у Богородицы. Всматриваясь на святой лик, думаю о Степане и молюсь за него и его скорое возвращение.

На горизонте брезжит рассвет. Хоть и начало мая, но ранним утром еще изрядно прохладно. Я в футболке и тонких штанах сижу на крыльце управления фермы в полной прострации в позе вселенской скорби. Холода не чувствую совсем. Мои руки от бессилия опущены. Пальцы и ладони ходуном ходят от нервной дрожи. Мое тело раскачивается из стороны в сторону. Не знаю, какое у меня сейчас выражение лица, просто чувствую, что по моим щекам водопадами текут слезы. Даже не пытаюсь вытирать эти слезные реки. Сил нет.

Моя душа воет и скулит, как собака о мертвеце. Я душе моей подвываю только тонко, протяжно и очень тихо, практически беззвучно. И тоже вою о мёртвых душах. Почти о шестиста ни в чем не повинных свинячьих душах, среди которых было пятьдесят три супоросные матки со сроком опороса в ближайшие семь дней.

С учётом, что все самочки не первого опороса, то в среднем мы предполагали получить в этот приплод около 750-ти высокопородных поросят. Значит сегодня погибли 1250-т хрюкающих душ.

"Господи, не знаю куда улетают души невинных животных, но пусть мои пятачки попадут в свиной рай,"- произношу мысленно, начиная всхлипывать вслух.

— Мам, ты как? Давай водички принесу и таблетку какую, вдруг поможет? — тихо с надеждой в голосе произносит Димка. Моего плеча касается теплая рука. — Ты совсем холодная. Может в дом пойдём?

Ничего не отвечаю сыну. Только тяжело вздыхаю и снова плачу. Он понимает, тоже ничего мне не говорит, уходит. Слышу это по его удаляющимся шагам.