Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 75 – Мара Евгеника

— А что ты там увидел? — хмыкаю, прищурив глаза.

Савва держит меня крепко, прижав всем телом к кровати.

— Я увидел, что ты плясала как последняя блядь. Виляла жопой в этом ебучем красном платье, которое тебя обтягивало как вторая кожа. Прямо жопа и трусы сверкали…

— И что! Все так плохо выглядело?

Корчу Мамонтову морду, хотя самой ужасно стыдно.

— Нет. Выглядела ты чудесно. Но… как потаскуха, которую может взять и выебать любой мужик. Рядом с тобой крутились три долбоеба, и я слышал, как они планировали тебя раскатать на троих. Если бы я не пришёл — они бы это сделали. Потому что ты, сука, была невменяемая.

От этих слов Савки я перестаю дышать.

— В смысле? — произношу шепотом. — Ты врёшь.

— Зачем я буду тебе врать? И ты знаешь, что я никогда не вру. Я слышал их разговор. И скажи спасибо, что я появился вовремя. А то бы сегодня ты проснулась в кровати с тремя мужиками, которые бы раздолбали бы своими хуями все твои дырки, — Мамонтов говорит так грубо и пошло, что меня передергивает.

— Не смей со мной так, в таком тоне, разговаривать! Гад! Подонок! — взвизгиваю на его обидные слова. — Это ты мне изменил! Если бы не ты, ничего бы не случилось, мы бы продолжали жить как раньше, и всё бы у нас было хорошо! А из-за тебя! Тварь! Мерзавец! Подонок! Меня накрывает истерика.

— И ты ещё, — ору я, — подонок, меня ночью трахнул! Подлец!

— Я подлец? — спрашивает Савва ледяным голосом. — Я тебя трахнул?

Мамонтов начинает ржать прямо мне в лицо.

И это оскорбляет меня больше, чем все, сказанное ранее.

— Да… я бы в жизни бабу пьяную не трахнул.

— То есть у тебя было много пьяных баб, и ты знаешь, что пьяных баб не стоит трахать? Так почему я тогда была такая... вся липкая?

— Ах, ты была вся липкая? — произносит Савва, улыбаясь.

И это его ехидная и пошленькая ухмылочка мне не нравится.

— Ты бы видела, что ты вообще выделывала! Как ты крутила жопой рядом со мной! Сама на хуй залезла и сама скакала. как ведьма на метле!

— Не ври! – шиплю, как змея, потому что ничего не помню.

— Зачем я буду тебе врать, Марин? Ты вообще такое чудила, что я за все годы жизни такого не видел от тебя.

Мамонтов усмехается, а я чувствую боль в горле и трогаю его.

— Горлышко болит, милая? Это от того, что кто-то под алкашкой возомнил себя «шпагоглотательницей», — хохоча, зло язвит Савва. — Твой глубокий заглот по самые бубенцы мне понравился. А еще ты, как сука течная, подставляла все свои дырки…

От слов Савки у меня окончательно срывает крышу.

На меня накатывает просто неуправляемая истерика.

Я начинаю под ним выгибаться, орать на него, оскорблять, бить кулаками, куда могу попасть.

И тут происходит то, чего я совершенно не могла ожидать.

Савка безо всякой прелюдии резко входит в меня.

Он делает всё так жёстко, что я вскрикиваю. Мне больно и пациент одновременно.

Да… Мне это нравится.

Моё тело предает меня и отвечает Мамонтову мгновенно, не слушая мозг, который вопит: «Остановись, что ты делаешь, вы же разведены, ты ненавидишь его!»

Но… я не ненавижу. И никогда не ненавидела. Я люблю его. Люблю так, что готова умереть от этой любви.

Савва переворачивает меня на живот, задирает бёдра, входит снова — резко, глубоко, до основания.

Я выгибаюсь, стону, царапаю простыни.

Он берёт меня жёстко и больно. Но…