Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 4 – Мара Евгеника

Сначала я боялась. Плакала, когда он уходил в горы, думала: вдруг, не вернётся.

Потом поняла: если хочу быть с ним, то должна идти за ним. Даже если страшно. Даже если дети.

Как только Мамонтов сообщает, что душа позвала его в горы или на соревнования по скалолазанию, я тут же срываюсь с места.

Собираю детей, даже если они учатся, даже если беременна.

Потому что я должна быть с ним. Потому что без него я не я.

За всего годы нашей жизни я только раз не поехала с Савкой.

Четыре года назад на Алтай.

Мы должны были ехать вместе.

Я уже настроилась, собрала вещи, купила билеты. А потом...

Сейчас даже не помню, из-за чего мы поругались. Какая-то ерунда.

Может, он что-то не так сказал, и я прицепилась к его фразе.

Может, мне показалось, что он слишком долго смотрел на кого-то в кафе.

Короче, я закатила скандал — громкий, со слезами, с битьём посуды.

Кричала, что он меня не любит, что я ему надоела, что он хочет от меня отдохнуть.

А Мамонтов стоял и молчал. Потом сказал тихо: «Я поеду один. Ты не хочешь — не надо. Я не могу не ехать».

И уехал.

Один.

Впервые за много лет.

Я осталась. Дома, с детьми, с дурацкой ревностью и гордостью, которая не позволяла звонить первой.

Я ждала, что Савка извинится.

Хотя понимала, что он, в принципе, не был ни в чём виноват. Это я, я, я...

Жалею об этом все четыре года. Каждый день. Потому что моя душа тогда была не на месте.

Она металась, выла, рвалась за ним.

Я не спала ночами.

Смотрела на горы на фотографиях и представляла, как он там, один, без меня.

А вдруг ему было плохо? А вдруг он нуждался во мне? А вдруг...

Я гнала эти мысли. Гордость — дурацкое чувство. Она не греет ночами.

Савка вернулся через две недели. Загорелый, спокойный, чужой.

Неделю отогревался.

Неделю я впускала его обратно в своё сердце.

Мы не говорили об этом. Никогда. Ни слова. Но…

С тех пор внутри осталась заноза — маленькая и болючая.

Машуля в кресле, наконец–то, проваливается в глубокий сон.

Поправляю на ней плед, убираю волосы с лица. Какая же она красивая. Савкина копия. Те же брови, тот же разрез глаз.

Только боюсь, что будет такая же взрывная, как я. Господи, пронеси.

В гостиной тихо работает телевизор. Дети затихли, даже Ия отложила телефон и смотрит фильм. Слава что-то шепчет Платону, тот хихикает.

Илья уже клюет носом, привалившись к брату. Тишина такая, что слышно, как тикают часы на стене.

Я опять смотрю на телефон.

Тишина.

Савка, гаденыш, где ты?

Набираю снова. Абонент недоступен.

В голове проносится тысяча мыслей. Каждая хуже предыдущей — авария, сердечный приступ, другая женщина.

— Мам, папа скоро? — Ия появляется в дверях кухни, жуёт яблоко.

— Скоро, зай. Задержался на работе.

— А чего ты такая дерганая?

— Не выдумывай.

Дочуринка смотрит на меня тем особенным взглядом, который бывает только у девочек-подростков. Всё видят, всё понимают, но делают вид, что им плевать.

— Опять ревнуешь?

— Ия! — шиплю на дочь, не желая слышать правду.

— Ладно-ладно, молчу.

Дочь уходит, но на пороге оборачивается:

— Мам, папа тебя любит. Расслабься.

Легко сказать «расслабься».

Я стою у окна, сжимая телефон в руке, и смотрю на пустую улицу.

Фонарь мигает, как будто тоже нервничает.

Только ведь жизнь она такая: не буди лихо, пока оно тихо.

А у меня внутри уже гудит. Уже воет сирена.