Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 8 – Мара Евгеника

— Прости, что накричала, — шепчет она, не поднимая головы. — Я дура.

— Любимая...

— А ты мой дурак, — шепчет Маринка так сексуально, но у меня рвет ширинку.

— Знаю.

Моя заноза поднимает голову, смотрит мне в глаза.

В полумраке коридора её зрачки огромные, тёмные, бездонные.

— Ты на меня злишься?

— Нет, Мариш. Не злюсь.

— Врёшь.

— Не вру. Я на тебя злиться не умею. Только любить могу…

Она шмыгает носом, отворачивается, но я вижу, как дрогнули ее пушистые ресницы.

Моя гордячка. Лучше умрёт, чем покажет, что растрогалась.

Мы спускаемся на кухню.

Сажусь за стол, Маринка разливает чай по кружкам. Движения плавные, текучие. Платье–халат распахивается.

Вижу полоску кожи, ямочку между ключиц.

Чуть ниже три родинки между грудями.

Знаю каждую. Целовал тысячу раз.

Маришка садится напротив. Молчим.

Тишина такая тёплая, уютная, своя.

За окном фонарь мигает.

В гостиной тикают часы.

Рядом, как старик, ворчит холодильник.

Маринка зевает, трёт глаза кулаком так же, как Машка. Жест точь-в-точь.

— Устала?

— День был тот ещё. Машка с утра устроила концерт: «Хочу к папе, хочу к папе!» Я ей: «Папа на работе, вечером придёт». А она: «Нет, щас!» И в истерику. Потом Илья с Платоном подрались из-за пульта — чуть телевизор не разнесли. Пришлось разнимать и орать так, что, соседи Никитины — дед с бабкой позвонили. Ия огрызается на всё подряд, Слава опять в телефоне с утра до ночи...

— Тяжело с нами?

— Легко, — улыбается моя малыха.

И от этой улыбки у меня внутри всё переворачивается.

— Тяжело без вас.

Смотрю на неё и чувствую, как под рёбрами сжимается холодное, липкое чувство: не сегодня, завтра, все скажу.

— Марин...

— М–м–м?

— Я тебя люблю.

Мариха замирает с кружкой у губ. Смотрит поверх ободка.

— Чего это ты сегодня такой ласковый, Савка? Накосячил?

— Нет.

— Врёшь.

— Не вру.

Маринка ставит кружку, облизывает губы. Я слежу за этим движением — и в паху уже ноет. Твою ж дивизию.

Столько лет прошло, а она на меня действует, как в пятнадцать.

— Иди сюда, — говорю хрипло.

— Савва, чай...

— К чёрту чай.

Подхожу к ней, тяну за руку.

Мариша встаёт, смотрит снизу вверх. Такая маленькая, хрупкая. И такая моя.

— Ты чего? — шепчет, а сама уже дышит чаще.

— Хочу тебя.

— С ума сошёл? Дети не спят...

— Спят. Машка спит, эти двое дрыхнут без задних ног. Ия в наушниках, Слава в телефоне. Мы одни.

— Савва.., — стонет моя темпераментная «овниха».

— Тсс–с–с...

Целую её — медленно, смакуя.

Сначала просто касаюсь губ. Провожу языком по нижней, прикусываю.

Мариша выдыхает мне в рот:

— Мамонтов...

— Что, Мамонтов?

— Ты... ох...искуситель…

Углубляю поцелуй. Руки сами находят её тело — талию, бёдра, забираются под запах халат.

Кожа горячая, шёлковая. Моя. Всё моё.

— В спальню, — возбужденно выдыхает Маринка, отрываясь от моих губ. — Быстро. Там хоть звукоизоляция.

Подхватываю её на руки. Она смеётся, бьёт меня кулаком в грудь:

— Пусти, я тяжёлая!

— Врёшь.

— После пятерых-то?

— Врёшь, — повторяю я, несу её по коридору. — Ты весишь, как Машка. Кости одни.

— Зато ты у меня брутал накачанный...

Захожу в спальню, закрываю дверь ногой. Опускаю её на кровать, нависаю сверху.

Маринка смотрит на меня — глаза горят, губы припухли от поцелуя, грудь вздымается часто-часто.

— Красивая, — выдыхаю хрипло.

— Знаю.