Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 101 – Мара Евгеника

Машка опускает ножку. Стоит, смотрит на замок из ракушек. Потом на Ваню.

Ванечка стоит молча, закусил губу, и смотрит на Машку печальными, влажными глазами. Такими большими, такими взрослыми не по возрасту. Как будто он уже привык, что кто-то разрушает его мир. И покорно ждёт, когда это случится снова.

У меня снова сердце разрывается.

— Машуля, иди мама обнимет и поцелует тебя, — говорю дочери, которая все равно ковыряет ступней песочную стену замка.

— Неть... неть.., — отвечает капризно Машка.

Я не тороплю дочь, знаю, что лучше подождать, когда сама подойдет.

Машка — засерашка все же демонстративно пинает замок и смотрит на меня.

— Ваня, ты как? Не обиделся?

Он качает головой. Молчит секунду. Потом говорит тихо, очень серьёзно:

— Нет. Я любвю Машу. Она мавенькая.

Смотрю на него. На этого трёхлетнего мальчика, который только что плакал у меня на плече.

Он говорит «я люблю Машу». Просто. Без условий. Без обид.

Он так похож на Савву. Того самого Савву, который кинулся за альпинистом, рискуя жизнью. Который сказал: «Ваня будет жить с нами, я так решил». Который не умеет бросать. Который умеет прощать. Который умеет любить — просто, по-настоящему, безоговорочно.

Я обнимаю их обоих. Прижимаю к себе.

Машку — тёплую, пахнущую молоком и солнцем. И Ваню — худенького, но такого сильного.

— Вы мои, — шепчу я. — Оба мои. И я вас никогда не отдам. Никому.

Мы сидим втроем. На полу. В уже родном доя меня доме.

Потому что дом — это не стены. Это люди. Те, кого ты любишь.

А я люблю их. Всех. Даже того, кто еще не знает, что я здесь…

Марина

Всё ещё стою на коленях посреди комнаты, обнимаю Ваню и Машулю.

Глажу малышне спинки, целую макушки, но никак не могу успокоиться.

Слёзы текут сами, я даже не вытираю их.

Ванечка прижимается ко мне, его маленькие пальцы вцепились в мою футболку и не отпускают. Он шепчет мне на ухо: «Мама, я так ждал... так ждал...» — и эти слова разрывают моё сердце на куски.

Машуня тоже гладит меня и бубнит: «Не пачь! Не пачь!»

На шум выходит няня. Женщина с тёмной кожей, тёплой улыбкой и встревоженными глазами. Филиппинка. Она что-то быстро говорит на своём языке, потом переходит на английский:

— Madam, why are you crying? What happened? Who are you? («Мадам, почему вы плачете? Что случилось? Кто вы?»)

Вытираю слёзы, встаю с колен. Беру себя в руки. Объясняю на неплохом английском — спасибо Савве, который когда-то убедил меня учить язык вместе с детьми.

Мамонтов тогда сказал твердо: «Мариша, ты будешь путешествовать со мной, с детьми, тебе это надо».

Я долго сопротивлялась, упиралась, говорила, что мне и так хорошо. Но..

Савка настоял на своем.

И теперь я благодарна ему за это. За каждое выученное слово. За каждую фразу, которую я могу произнести без страха.

— I am the mother of these children, — говорю я твёрдо. — Their father's wife. I came to be with them. («Я мать этих детей, — говорю я твёрдо. — Жена их отца. Я пришла, чтобы быть с ними».)

Няня смотрит на меня, на Ваню, который кивает, подтверждая мои слова, на Машку, которая уже успела вернуться к крепости Вани и теперь сидит на полу и тычет пальцем в стены. Потом улыбается, расслабляется.

— Прошу прощения, мэм. Дети не одни, я была на кухне, — тараторит няня. — Мистер не говорил, что вы можете прийти. Сказал, что вы далеко…