Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 100 – Мара Евгеника

— Мама, я буду свушаться, — говорит он серьёзно. — Я буду холошим, честно-плечестно. Я не буду каплизничать. Я не буду пвакать. Я буду кушать всё. Я буду холошим…

— Ванечка, — перебиваю, боясь снова разрыдаться. — Ты хороший. Ты самый лучший. И мама любит тебя. Запомни это. Я люблю тебя и никогда не оставлю.

Он еще крепче обнимает меня на шею, дрожит, всхлипывает.

И я обнимаю его, глажу по спине, целую в макушку.

Он пахнет детством, пахнет морем, пахнет чем-то родным — Савкой.

— Я так боявся… Так боявся.., — шепчет он. — Я мовився…

Слёзы текут по моим щекам. Я не вытираю их. Пусть текут. Пусть видят стены, пусть видит небо, пусть весь мир знает — я люблю этого мальчика.

— Мы теперь всегда будем вместе, — говорю, всхлипывая. — Ты, я, папа, Маша, Слава, Ия, Платон, Марк. Все вместе. Одна семья.

Ваня начинает улыбаться. Впервые. Робко, неуверенно, но улыбается. И эта улыбка освещает всё вокруг.

Смотрю на него — на этого маленького человека, который так долго ждал. Который не сдался, потому что верил, надеялся и даже молился...

— Ванечка, — шепчу я. — Ты — моё сокровище. Ты — моя драгоценность. Запомни это.

Я тихо смеюсь, хотя внутри всё плачет.

Мы сидим на полу, обнявшись.

Ваня уже не плачет, только иногда всхлипывает.

Глажу его по голове, по плечам, по рукам.

Такое маленькое тело. Сколько боли он пережил. Сколько страха. Сколько одиночества.

— Ты такой же, как папа, — говорю я. — Такой же светлый. Такие же волосы, такие же глаза. Вылитый папа в детстве.

На мгновение мне кажется, что я вижу не Ваню, а маленького Савку — того самого, который водил меня на каток, когда мне было пять. Та же светлая макушка, тот же разрез глаз, та же серьёзность во взгляде. Господи, как же он похож на него. Это не просто портретное сходство — это копия. Уменьшенная, детская, но до боли узнаваемая копия моего мужа.

Смотрю на Ваню и вижу Савву. Того самого, которого полюбила ещё ребёнком. И сердце моё наполняется чем-то огромным, теплым, что не умещается в груди.

И тут…

Из другой комнаты выходит Машка. Сонная, взлохмаченная, в пижаме с единорогами.

Моя малыха трет глаза кулачками — смешно, неуклюже, по-детски. Щурится — то ли не узнаёт меня, то ли не верит себе.

— Ма–а–ма? — лепечет она, столовой носик. — Ма–а–а–ма…

— Машенька, — шепчу я, протягивая к ней руки.

Машка смотрит на меня сонными глазами, потом переводит взгляд на Ваню. На его лицо, мокрое от слёз, на его нос, который он вытирает рукавом.

И вдруг её взгляд падает на то, что строил Ваня на террасе до моего прихода — аккуратный замок из песка, ракушек и камешков.

Машка, обойдётся нас, подходит медленно, спокойно. Смотрит на замок. А потом её ножка заносится над Ваниной постройкой.

— Маша, нет, — говорю мягко, но твердо. — Не надо. Это Ваня строил. Ему будет обидно.

Машка замирает. Поднимает на меня глаза. Она ещё маленькая, она не понимает, что такое «обидно». Она просто видит красивые камешки и хочет их потрогать. Или разбросать. Но она смотрит на меня и видит — я не шучу.

— Пакаль? — мычит она, корча удивленную мордашку.

— Да, Машуль, так плохо

Киваю, показывая на малыша.

— Ване будет грустно. А Ванечка — твой брат.

— Ба-ат? — она хмурится, пытаясь повторить. «Брат» — не выговаривает. Но суть понимает.

— Брат, — киваю я. — Твой брат. Его надо любить и жалеть. Не обижать.