Книга Останься в моей памяти, страница 62 – Лия Султан

Я скучаю. По-настоящему, до боли скучаю по тем временам.

И это ужасно неправильно.

Вода закипает. Я завариваю черный чай с молоком, как он любит. Раньше я всегда знала, что ему нравится. Интересно, сейчас он пьет так же? Или Сауле приучила его к другому?

— Я закончил.

Голос прямо за спиной застает врасплох. Я вздрагиваю, чуть не пролив на себя кипяток. Резко оборачиваюсь.

Хасан стоит в дверях кухни. Футболки на нем нет, только джинсы, мокрые волосы зачесаны назад, видимо, успел ополоснуться в душе после ремонта.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я сжимаю край столешницы, Хасан стоит неподвижно, рисуя узоры на мне своим взглядом, в котором читается все то, от чего я пытаюсь убежать последние полчаса.

— Хорошо, — выдавливаю и киваю на стул. — Это твоя старая футболка. Из тех, что ты не забрал тогда. Та, в которой ты пришел, покрылась пятнами от пота. Надо постирать.

Хасан подходит, берет ее, надевает через голову. Простое движение, но я почему-то задерживаю взгляд на его спине, на том, как играют мышцы.

— Я починил душ в ванной, — поворачивается. — И закрутил розетку в комнате Алиюши. Может, еще что-то надо сделать?

— Нет, спасибо, — отвечаю коротко.

Его взгляд скользит по кухне, останавливается на столе, на пироге.

— Это твой яблочный пирог? — спрашивает он.

Я смотрю на пирог, потом на него.

— Да, я вчера готовила. Я заварила чай. Сама еще не завтракала.

— Можно мне кусок?

— Можно.

Мы садимся за стол. Я разливаю чай по кружкам — ему, себе. Он берет пирог, откусывает, и на его лице появляется то самое выражение удовольствия, которое я помню так хорошо.

Хасан всегда любил мою стряпню. Его казахская половина налегала на мясо, а узбекская — обожала плов и самсу. И никогда при этом не толстел. Гены, наверное.

— Все в доме изменилось, — замечает он, окинув взглядом кухню. — Новые обои, где-то новая мебель.

— Да, — киваю я. — Мне в какой-то момент захотелось перемен.

Он понимающе кивает. Ест дальше.

Пауза затягивается. Я чувствую, что надо что-то сказать, но слова не приходят.

— Сколько человек будет на кудалыке? — первым прерывает затянувшуюся паузу.

— Сорок — сорок пять, — отвечаю. — В столовой все должны поместиться.

— Давай я еще переведу деньги?

— Нет, — качаю головой. — Ты и так много перевел. У нас еще «узату» впереди.

Он снова молчит. Ест пирог, запивает чаем. А вот мне кусок в горло не лезет.

— Сейчас очень не хватает твоей еды, — признается он. — Ты всегда вкусно готовила.

Еда. Еще один якорь, который держит его в прошлом. Я помню, как он любил приходить на кухню, когда я готовила, заглядывать в кастрюли, воровать кусочки, облизывать венчик со сладкой массой, которая меньше чем за час превращалась в пирог. Помню его довольное лицо после ужина.

— Сейчас я позволяю себе расслабиться. Очень развита доставка еды. Ты можешь заказать на любой вкус.

Он качает головой.

— Домашнее — есть домашнее. Лучше тебя никто не готовит.

Я лишь горько усмехаюсь.

— Только семь лет назад ты перестал это ценить. И чаще приходил уже сытым.

Он замирает. Перестает жевать, медленно сглатывает. Ну что ж, я опять его больно уколола, а он… проглотил.

— Лучше бы я не семь лет забыл, — произносит тихо, — а меня на машине времени отправили бы на семь лет назад. Чтобы ничего из того, что ты сейчас говоришь, не было.