Книга В тисках чужого выбора, страница 66 – Светослава Левкой

У дверей её номера повисает та самая неловкость, которая случается, когда день был слишком хорош, чтобы просто разойтись без единого слова.

— Спасибо, — говорит она, крутя в руках ключ-карту. — За сегодня. Правда.

— Сегодня станет одним из самых любимых дней за последнее... — он останавливается, будто подсчитывая, и просто заканчивает: — Долгое время.

Секунду они стоят друг напротив друга, и Никита чувствует, как что-то внутри тянется к ней — шагнуть ближе, коснуться, — но она отступает на шаг назад, к своей двери, а он заставляет себя не шагать вперёд, помня всё, чему научился той ночью после игры с карточками.

— Спокойной ночи, Вера.

— Спокойной ночи, — она улыбается тепло, без нажима, и уходит в свой номер.

Никита возвращается к себе, ложится, гасит свет — но сон не идёт. Он лежит, глядя в потолок, прокручивая в голове каждую деталь дня: её смех над голубем, её пальцы в его руке, честность на мосту, которая, кажется, не оттолкнула её окончательно. Комната кажется слишком большой, слишком пустой без звука её дыхания где-то рядом и стены из подушек.

Это глупо, — говорит он себе, ворочаясь уже в третий раз. Ты не можешь заснуть без неё даже здесь, за стеной?

Но чем больше он убеждает себя, что это нелепо, тем меньше находит в себе сил просто оставаться в одиночестве этой ночи. В конце концов он поднимается, хватает свою подушку — жест, кажущийся ему одновременно нелепым и абсолютно необходимым, — и идёт по коридору к её двери.

Стучит тихо, почти извиняясь за сам факт этого стука.

Дверь открывается не сразу — она явно уже готовилась ко сну, — и когда Вера видит его, стоящего с подушкой в обнимку, что-то в её лице меняется: удивление, потом что-то похожее на сдерживаемый смех.

— Я не могу уснуть, — признаётся он без предисловий, чувствуя себя одновременно смешным и совершенно искренним.

— И поэтому ты пришёл сюда... со своей подушкой?

— Я привык, — он слегка пожимает плечами. — Последние месяцы. Даже с той дурацкой стеной между нами я как-то привык, что ты рядом дышишь в темноте. А тут тишина, и я просто не могу.

Она смотрит на него и не может сдержать смех, тихий, беззлобный, но самый настоящий.

— Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно, — отвечает он не раздумывая, и от этого становится ещё смешнее.

Она качает головой, но отступает в сторону, впуская его. Никита кладёт свою подушку на кровать — ровно посередине, между тем местом, где будет спать она, и тем, где ляжет он сам.

— Спокойной ночи, — говорит он, укладываясь поверх одеяла, прямо в футболке и домашних штанах.

Вера некоторое время стоит у кровати и молча забирается под одеяло со своей стороны.

— Спокойной ночи, — отвечает она в темноту.

Он лежит какое-то время, прежде чем заснуть, слушая её дыхание с другой стороны подушки-барьера, и думает о том, что не боится этой тишины — потому что она больше не пустая.

Дни в Париже складываются в собственный, особый ритм, совсем непохожий на дом. Они гуляют по Монмартру, где мостовая идёт то вверх, то вниз крутыми ступенями, пробуют уличные вафли с шоколадом, слизывая сладкий соус с пальцев и смеясь друг над другом. Заходят в маленькие книжные лавки, где Никита подолгу листает альбомы со старыми фотографиями города, а Вера рассматривает винтажные модные журналы, находя в них силуэты, которые, кажется, специально ждали её здесь полвека. Каждый вечер они возвращаются в отель уставшие той простой, ничем не омрачённой усталостью, которая бывает после хорошего дня, — и каждую ночь между ними на кровати появляется подушка, уже без прежней настороженности, скорее как забавный, почти домашний ритуал двух людей, заново учащихся быть рядом.