Книга В тисках чужого выбора, страница 63 – Светослава Левкой

— Хорошо, — говорит она наконец.

Простое слово, но у Никиты внутри происходит что-то похожее на землетрясение облегчения — такое сильное, что он едва удерживается от того, чтобы не выдохнуть слишком заметно. Он заставляет себя не улыбаться слишком широко, помня, как легко можно всё испортить излишним энтузиазмом, — просто коротко кивает, будто это было ожидаемым, само собой разумеющимся исходом, хотя внутри всё ликует с силой, которую он не испытывал уже очень давно.

Официант приносит меню, и пока Вера листает страницы, Никита украдкой наблюдает за ней — за тем, как она хмурит брови, читая незнакомые французские названия, за тем, как чуть шевелятся её губы, будто она пробует слова на вкус прежде чем произнести вслух, — и думает о том, что готов провести так, просто наблюдая за ней, сколько угодно времени, лишь бы ему позволили остаться рядом ещё немного дольше одного обеда.

Он тоже открывает меню, но буквы расплываются перед глазами — слишком занят тем, чтобы украдкой посматривать на неё, проверяя, не передумала ли она, не пожалела ли уже о своём согласии. Официант подходит принять заказ, и Никита, не успевший толком ничего выбрать, называет первое попавшееся блюдо, лишь бы не тратить драгоценные минуты, которые она согласилась ему подарить.

— Ты даже не посмотрел, что заказываешь, — замечает Вера, и в её голосе — первый, едва уловимый проблеск того тепла, которое он так отчаянно надеялся услышать снова.

— Мне сейчас не до еды, если честно, — признаётся он прежде, чем успевает придумать что-то более осмотрительное.

Она смотрит на него дольше, чем в предыдущие несколько минут, будто взвешивая эту неожиданную откровенность, — и не отвечает, но и не отводит взгляд первой, что само по себе кажется ему маленькой, драгоценной победой. Официант возвращается с водой, наливает в оба бокала, и в этой короткой паузе Никита позволяет себе просто смотреть на неё — на то, как свет падает на её лицо, как она рассеянно поправляет край шляпы, — и думает о том, что готов заплатить куда больше, чем наследство, лишь бы эти секунды продолжались подольше.

Не торопи события, — напоминает он себе. Один шаг за раз. Сначала обед. Потом посмотрим.

Но где-то на дне этой осторожной, взвешенной решимости уже теплится нечто более смелое — надежда, что один обед способен превратиться в нечто большее, если он не испортит всё поспешностью или старыми привычками требовать больше, чем ему готовы дать.

Он смотрит на неё, освещённую полуденным парижским солнцем, и думает о том, что где-то там, дома, отец сейчас, вероятно, обзванивает юристов, готовя документы об отказе от наследства, — а он, вместо всего, что должно было бы его пугать в этой потере, чувствует только облегчение и странную, непривычную лёгкость человека, наконец избавившегося от груза, который тащил на себе с самого рождения. Что бы ни случилось дальше — согласится ли она дать ему второй шанс, или этот обед станет единственным, что он получит, — он уже не тот человек, что летел сюда несколько часов назад. И это, возможно, единственное, в чём он может быть по-настоящему уверен прямо сейчас.

Они выходят из кафе вместе, и первые несколько минут Никита идёт рядом с ней в почти оглушающем молчании, не решаясь заговорить первым, — слишком много поставлено на карту, чтобы рисковать неверным словом уже на старте.