Книга В тисках чужого выбора, страница 24 – Светослава Левкой

Она молча забирается под одеяло со своей стороны, отворачивается — но уже без того холода, что был между ними месяцами.

— Спокойной ночи, — отвечает она в темноту, и, кажется, впервые за долгое время эти слова звучат не формально, а по-настоящему тепло.

Дни в Париже начинают складываться в собственный, особый ритм — совсем непохожий на тот, что был дома.

Они гуляют по узким улочкам Монмартра, где мостовая идёт то вверх, то вниз крутыми ступенями, а художники предлагают нарисовать портрет за пару минут. Пробуют уличные вафли с шоколадом и клубникой, слизывая сладкий соус с пальцев и смеясь друг над другом. Заходят в маленькие книжные лавки, где Никита долго листает альбомы с фотографиями старого Парижа, а Вера рассматривает винтажные модные журналы, находя в них силуэты, которые будто специально ждали её здесь полвека.

Каждый вечер они возвращаются в отель уставшие, счастливые от той простой, ничем не омрачённой усталости, которая бывает после хорошего дня. И каждую ночь между ними на кровати снова находится та самая подушка — привычный и уже немного забавный ритуал двух людей, заново учащихся быть рядом.

Как-то утром, на четвёртый или пятый день, Вера просыпается раньше будильника — и не сразу понимает, что что-то не так. Подушка-барьер сдвинута к самому краю кровати, будто её случайно оттолкнули в темноте. А сама она лежит, прижавшись к Никите, — щека на его плече, рука закинута через его грудь, их ноги переплетены под одеялом так естественно, будто так было всегда.

Сердце на мгновение замирает. Вера осторожно, стараясь не потревожить его сон, убирает руку, отстраняется на свою половину, поправляет сбившуюся подушку обратно на середину. Никита не просыпается — дыхание остаётся ровным, глубоким.

Она лежит потом ещё долго, глядя в потолок, делая вид перед самой собой, что ничего не произошло. Но тепло, оставшееся на коже там, где было его плечо, не спешит исчезать.

Наступает последнее утро перед отъездом.

Солнце пробивается сквозь плотные шторы номера, рисуя на полу узкие золотистые полосы. Вера просыпается первой, некоторое время лежит, слушая ровное дыхание Никиты рядом, а потом, поддавшись внезапному порыву, тянется через подушку-барьер и легонько щипает его за бок.

Никита вздрагивает, распахивает глаза, не сразу понимая, что происходит.

— Ты что творишь?

— Проверяю, живой ли ты вообще, — невинно отвечает Вера, отодвигаясь с притворно серьёзным лицом. — Спишь как медведь в спячке, шевельнуться не можешь, даже не заметил бы, если...

Договорить она не успевает — Никита резко приподнимается на локте, хватает подушку-барьер и несильно, но ощутимо бьёт её этой же подушкой по плечу.

— Медведь, значит?

— Совершенно точно медведь, — заявляет Вера, уже смеясь, и хватает свою подушку в ответ.

Завязывается настоящая, хотя и абсолютно несерьёзная битва — подушки летают, кто-то из них попадает по лицу, кто-то промахивается и падает на подушку сам. Вера пытается увернуться, соскальзывает к краю кровати, и Никита, смеясь, хватает её за запястья, чтобы она не свалилась, — а в следующую секунду каким-то образом оказывается сверху, аккуратно прижимая её руки к матрасу по обе стороны от её головы.

Смех обрывается сам собой.

Они смотрят друг на друга — так близко, что Вера чувствует его дыхание на своей щеке, видит, как расширяются его зрачки, как что-то меняется в самом воздухе между ними. Никита не двигается, будто спрашивая безмолвного разрешения остаться так ещё на мгновение.